Для начала, там у неё было полно поклонников. О, но не больше одного зараз. Одного, который клялся ей со всем романтическим пылом рыцарских веков и добивался её ценой долгих усилий, совершив множество подвигов – после чего они торжественно и с размахом венчались в большой, увешанной знамёнами церкви возле Лазоревого замка.
В двенадцать у этого поклонника были золотые кудри и небесно-голубые глаза. В пятнадцать он был высоким, темноволосым и бледным, но непременно красивым. В двадцать – аскетичным, мечтательным и одухотворённым. В двадцать пять у него образовался резко очерченный подбородок, взгляд стал слегка мрачным, а лицо скорее говорило о силе и мужественности, нежели о красоте. Вэланси никогда не была старше двадцати пяти в Лазоревом замке, но недавно – совсем недавно, – у её героя появились рыжевато-каштановые волосы, кривая усмешка и загадочное прошлое. Нельзя сказать, что Вэланси умышленно убивала своих возлюбленных, когда вырастала из них. Прошлый просто исчезал с появлением следующего. В этом отношении в Лазоревых замках всё устроено чрезвычайно удобно.
Но в то судьбоносное утро ключ от Лазоревого замка никак не находился. Реальность слишком сильно давила на Вэланси, тявкая под ногами, как надоедливая собачонка. Ей двадцать девять: одинокая, ненужная, невзрачная – единственная дурнушка в семье красавцев, без прошлого и без будущего. Прошлое казалось тусклым и бесцветным, без единого проблеска – алого или пурпурного. Будущее, как бы далеко она в него ни заглядывала, не предвещало перемен, пока она превращалась в одинокий, увядающий листок, цепляющийся за мерзлую ветвь. Момент, когда женщина осознает, что ей незачем жить – ни ради долга, ни ради любви, смысла или надежды, – таит в себе горечь смерти.
«И мне придётся продолжать существовать, потому что я не могу остановиться. Ведь доживают же люди и до восьмидесяти, – подумала в отчаянии Вэланси. – Мы так отвратительно долго живём. Страшно даже подумать».
Она радовалась дождю – или скорее, испытывала мрачное удовлетворение. Пикник наверняка отменится. Ежегодный пикник, на котором тётушка и дядюшка Веллингтоны (о них всегда вспоминали в такой последовательности) вот уже тридцать лет неуклонно отмечали помолвку, в последние годы стал для Вэланси сущим кошмаром. По странному стечению обстоятельств он приходился на день её рождения и, с тех пор как ей исполнилось двадцать пять, никто не оставлял её в покое.
Как бы она ни ненавидела этот пикник, ей бы и в голову не пришло противиться. В её характере не было ничего мятежного. Она прекрасно знала, что её ждёт на пикнике. Дядю Веллингтона она не любила и презирала, несмотря на то что он достиг предела мечтаний всех Стирлингов: «Женился на деньгах». Он едва слышно прошепчет ей на ухо: «Ещё не надумала выходить замуж, дорогая?», а потом расхохочется, как и всегда после своих глупых замечаний. Тётушка Веллингтон, вызывавшая у Вэланси благоговейный трепет, расскажет про новое шифоновое платье Олив и последнее чудесное письмо от Сесила. Вэланси придётся изображать такой интерес и восторг, как будто платье и письмо предназначаются ей – иначе тётушка обидится. А Вэланси уже давно решила, что лучше обидит Господа, чем тётушку Веллингтон, потому что Господь, возможно, и простит её, но тётушка – никогда.
Необъятных размеров тётя Альберта с милой привычкой называть мужа «он», – как будто это единственный мужчина на планете, вечно помнящий, что в молодости она была красавицей, – начнёт сокрушаться по поводу нездорового цвета лица Вэланси…
– Не могу понять, отчего девушки сейчас ходят с обгоревшими лицами? В молодости кожа у меня была как розовый лепесток. Я считалась первой красавицей в Канаде, милочка.
Возможно, дядюшка Герберт промолчит – или пошутит: «Как же ты располнела, Досс!» И все рассмеются над невероятно забавной мыслью, что бедная худенькая Досс вдруг могла растолстеть.
Красивого и торжественного дядю Джеймса Вэланси не любила, но уважала: он славился своим умом, вследствие чего считался семейным оракулом – от переизбытка сообразительности Стирлинги не страдали. Он, вероятно, заметит с характерным ему торжественным сарказмом: «Ты, наверное, вовсю готовишь приданое?»
А дядя Бенджамин сквозь сдавленное хихиканье загадает один из своих отвратительных каламбуров и сам же на него ответит:
– В чём разница между Досс и мышкой?
– Мышке нужен сыр, а Досс – сэр.
Вэланси слышала это уже раз пятьдесят, и каждый раз ей хотелось чем-нибудь в него запустить. Но она держала себя в руках. Во-первых, Стирлинги попросту не кидались вещами; во-вторых, дядя Бенджамин был богатым, старым и бездетным вдовцом, а Вэланси воспитывали в страхе и почтении к его деньгам. Стоит ей обидеть дядюшку, как он вычеркнет её из завещания – если она там вообще есть. Этого Вэланси не хотелось. Бедность сопровождала её всю жизнь, и она знала её мучительную горечь. Так что Вэланси терпела дядюшкины каламбуры и даже вымученно улыбалась в ответ.
Тётушка Изабель, прямолинейная и противоречивая, как восточный ветер, не упустит возможности её раскритиковать – Вэланси не могла предположить как, потому что тётя никогда не повторялась: каждый раз находила новый повод для укола. Тётушка Изабель гордилась своим умением прямо говорить, что думает, но когда другие говорили, что они думают о ней, это нравилось ей куда меньше. Вэланси никогда не говорила, что думала.
Кузина Джорджиана, названная так в честь прапрабабушки, которую назвали в честь Георга Четвёртого [1], станет горестно перечислять имена всех родственников и знакомых, умерших за прошедший год, и размышлять «кто же из нас будет следующим».
Удручающе компетентная во всех вопросах тётя Милдред будет бесконечно говорить с ней о своём муже и отвратительных детях-вундеркиндах, потому что никто, кроме Вэланси, не станет её слушать. По той же причине кузина Глэдис – на самом деле, первая кузина во втором колене, согласно предельно точной манере определения Стирлингами степени родства – высокая, худощавая женщина, постоянно жалующаяся на слабое здоровье, примется детально описывать свой мучительный неврит. А Олив, предмет восхищения всего семейства Стирлингов, обладающая всем, чего нет у Вэланси – красотой, популярностью, любовью, – будет вовсю красоваться, наслаждаясь производимым эффектом, и хвастаться бриллиантовым символом любви на глазах у ослепленной и исполненной зависти Вэланси.
Но сегодня ничего из этого не случится. И не нужно будет складывать чайные ложки. Приготовления всегда ложились на плечи Вэланси и кузины Стиклз. Однажды, шесть лет тому назад, пропала серебряная ложка из свадебного сервиза тетушки Веллингтон. И