Полдесятого, и – как сказал бы мистер Пипс [6] – в постель. Но спину кузины Стиклз ещё нужно было натереть мазью Редферна. Валанси занялась этим. Ей всегда приходилось возиться с мазью. Она терпеть не могла её запах – как и самодовольное, сияющее, дородное, усатое и очкастое лицо доктора Редферна, изображённое на этикетке. Пальцы ещё долго ужасно пахли, невзирая на все усилия Вэланси оттереть их.
Судьбоносный день наступил и прошёл. Она закончила его так же, как и начала́: в слезах.
Глава 7
На лужайке, у самой калитки, рос розовый куст. Все называли его «кустом Досс». Кузина Джорджиана подарила его пять лет назад, и обрадованная Вэланси сразу его посадила. Она очень любила розы. Но куст, разумеется, так ни разу и не зацвёл. Её преследовали неудачи. Вэланси перепробовала всё возможное, советовалась со всеми членами семьи, но куст всё равно не цвёл. Он прекрасно разросся, толстые ветки были усыпаны листьями, не тронутыми вредителями или паутиной, но ни единого бутона так и не появилось. Взглянув на куст спустя два дня после злополучного дня рождения, Вэланси вдруг преисполнилась внезапной ненависти. Он не собирается цвести – что ж, отлично, тогда она его срежет. Решительным шагом Вэланси вошла в кладовку для инструментов за садовым ножом и яростно направилась к розовому кусту. Две минуты спустя потрясённая миссис Фредерик вылетела на веранду и узрела свою дочь, в остервенении кромсающую ветви. Половина уже валялась на дорожке. Куст выглядел печально беззащитным.
– Досс, что во имя всего святого ты творишь? Ты сошла с ума?
– Нет, – сказала Вэланси. Ей хотелось ответить с вызовом, но прежняя привычка слишком глубоко укоренилась, и её слова прозвучали скорее умоляюще: – Я… я просто решила срезать этот куст. От него никакого толка. Он никогда не цветёт и не зацветёт.
– Это не причина его уродовать, – сурово отозвалась миссис Фредерик. – Это был прекрасный куст, настоящее украшение. А ты сделала из него невесть что.
– Розы должны цвести, – с некоторым упрямством ответила Вэланси.
– Не спорь со мной, Досс. Прибери этот беспорядок и оставь в покое бедный куст. Не знаю, что скажет Джорджиана, когда увидит, в какие клочья ты его искромсала. Право, я тебе поражаюсь. И резать его, не посоветовавшись со мной!
– Этот куст – мой, – пробормотала Вэланси.
– Что? Что ты сказала, Досс?
– Только то, что это мой куст, – смиренно повторила Вэланси.
Миссис Фредерик развернулась и, не говоря ни слова, прошествовала в дом. Акт непослушания состоялся. Вэланси знала, что сильно обидела мать, и теперь та не будет разговаривать с ней ближайшие пару дней. Кузина Стиклз займется чтением нотаций, но миссис Фредерик будет хранить непоколебимое молчание оскорблённого величества.
Вэланси вздохнула и отнесла нож в кладовую, повесив его на специально предназначенный для этого гвоздик. Собрала ветки и вымела листья. Её губы дрогнули, когда она посмотрела на растерзанный куст. Он странным образом напоминал свою шаткую тщедушную дарительницу, крошечную кузину Джорджиану.
«Я и правда сделала из него невесть что», – подумала Вэланси.
Но раскаяния она не испытывала, только сожаление из-за ссоры с матерью. Будет очень неприятно, пока та её не простит. Миссис Фредерик была одной из тех женщин, которые умеют распространять свой гнев по всему дому. Стены и двери от него не спасали.
– Сходи-ка в город за почтой, – велела кузина Стиклз, когда Вэланси вошла в дом. – Я не могу – чувствую себя такой слабой и болезненной этой весной. Зайди в аптеку за бутылочкой микстуры Редферна для кровообращения. Ничто не сравнится с микстурой Редферна, чтобы привести себя в порядок. Кузен Джеймс говорит, что фиолетовые пилюли лучше, но я-то знаю. Мой покойный муж принимал эту микстуру до самой смерти. Не давай им содрать с тебя больше девяноста центов – за такую цену их можно купить и в Порте. И что ты наговорила своей несчастной матери? Ты понимаешь, что мать всего одна?
«И одной более чем достаточно», – непочтительно думала Вэланси по дороге в город.
Она купила кузине Стиклз микстуру и заглянула на почту узнать, нет ли писем. Почтового ящика у них не было. Приходило слишком мало почты, чтобы с ним возиться. Вэланси не ожидала ничего, кроме Christian Times – единственной газеты, которую они выписывали. Письма доставлялись редко. Но Вэланси нравилось стоять в отделении почты и наблюдать за мистером Кэроу: седобородым, похожим на Санта-Клауса работником, раздающим письма счастливчикам, которым они всё-таки приходили. Он делал это в такой беспристрастной, юпитероподобной манере, равнодушный к безграничным радостям или леденящим ужасам, которых могли ожидать получатели этих писем. Письма завораживали Вэланси, возможно, потому что она так редко их получала. В Лазоревом замке пажи в золотисто-голубых ливреях приносили ей послания, переплетённые шёлком и запечатанные алым сургучом, но в действительности она имело дело только с редкими беглыми записками родственников или рекламными проспектами.
Понятно, что её изумлению не было предела, когда мистер Кэроу, похожий на Юпитера больше обычного, протянул ей письмо. Да, адресованное ей, подписанное чётким почерком: «Мисс Вэланси Стирлинг, Элм-стрит, Дирвуд» – с монреальской маркой. Вэланси взяла его с замиранием сердца. Монреаль! Наверное, от доктора Трента. Он всё-таки вспомнил о ней.
В дверях Вэланси столкнулась с дядей Бенджамином и порадовалась, что письмо надёжно спрятано в сумку.
– В чём, – спросил дядя Бенджамин, – разница между ослом и почтовой маркой?
– Не знаю. В чём? – принуждённо спросила Вэланси.
– Одного лупят, другую лепят. Ха-ха!
Дядя Бенджамин двинулся дальше, чрезвычайно довольный собой.
Кузина Стиклз набросилась на Times, стоило только Вэланси прийти домой, поэтому ей не пришло в голову спросить, есть ли новые письма. Миссис Фредерик не преминула бы это выяснить, но сегодня миссис Фредерик хранила молчание. К счастью для Вэланси. Если бы её спросили, пришлось бы признаться, что письмо пришло. Тогда она была бы вынуждена дать им его прочитать – и всё бы раскрылось.
Сердце вело себя как-то странно, пока она поднималась по лестнице, и ей понадобилось посидеть у окна несколько минут, прежде чем открыть письмо. Вэланси чувствовала себя виноватой и вероломной. Никогда прежде она не скрывала от матери писем. Любое письмо, написанное ею самой или полученное от кого-то, прочитывалось миссис Фредерик. Вэланси это никогда не волновало, ей нечего было скрывать. Но это письмо – другое дело. Она не хотела никому его показывать. И всё же её пальцы дрожали от осознания собственной порочности и непочтительности, пока она открывала письмо, – и, пожалуй, отчасти из-за дурного предчувствия.