– Однако, – так же сдержанно продолжала принцесса, – прежде чем задаваться вопросом, нужно ли его наказывать, следует спросить себя, можно ли его победить.
Отовсюду послышались возгласы протеста против правды, высказанной благородной дамой.
– Победить? А на что же швейцарцы? – воскликнул один.
– А немцы? – вторил ему другой.
– А Королевская гвардия? – не унимался третий.
– Армия и дворянство уже вызывают недоверие! – вскричал какой-то молодой человек в мундире лейтенанта гусарского полка Бершени. – Чем мы заслужили подобное бесчестье? Подумайте сами, государыня: король, если пожелает, может завтра поставить в строй сорок тысяч человек, бросить их на Париж и уничтожить его. Согласитесь: сорок тысяч верных солдат стоят полумиллиона взбунтовавшихся парижан.
Высказавшийся подобным образом молодой человек мог, безусловно, привести еще массу столь же неотразимых доводов, однако, увидев устремленный на него взгляд королевы, осекся: он говорил, стоя в группе офицеров, и рвение завело его слишком далеко, нежели позволяли приличия и его ранг.
Итак, он замолк, устыдившись произведенного его словами действия.
Однако было уже поздно: королева услыхала брошенную им фразу.
– Вам известно положение, сударь? – доброжелательно спросила она.
– Да, ваше величество, – зардевшись, ответил молодой офицер, – я был на Елисейских Полях.
– Тогда говорите, сударь, не стесняйтесь.
Покрасневший молодой человек вышел из группки и приблизился к королеве.
Одновременно принц де Ламбеск и г-н де Безанваль несколько попятились, словно считали ниже своего достоинства присутствовать при этом разговоре.
Королева не обратила или сделала вид, что не обратила внимания на их ретираду.
– Значит, сударь, вы утверждаете, что у короля есть сорок тысяч солдат? – спросила она.
– Да, ваше величество.
– Вокруг Парижа?
– В Сен-Дени, Сен-Манде, на Монмартре и в Гренеле.
– Ну-ка, расскажите подробнее, сударь, – воскликнула королева.
– Государыня, господа де Ламбеск и де Безанваль расскажут вам все куда лучше, чем я.
– Нет, сударь, продолжайте. Мне хочется услышать все подробности от вас. Под чьим командованием находятся эти сорок тысяч?
– Прежде всего под командованием господ де Безанваля и де Ламбеска и, кроме того, принца Конде, господина де Нарбон-Фритцлара и господина де Салькенгейма.
– Это так, принц? – спросила королева, повернувшись к г-ну де Ламбеску.
– Да, ваше величество, – с поклоном ответил принц.
– На Монмартре, – продолжал молодой человек, – располагается вся артиллерия, часов за шесть все его окрестности можно обратить в пепел. Пусть Монмартр даст сигнал, открыв огонь, пусть Венсен ему ответит, пусть десять тысяч человек займут Елисейские Поля, десять тысяч других – заставу Анфер, еще десять тысяч – улицу Сен-Мартен и еще десять тысяч – Бастилию, пусть Париж услышит ружейный огонь в четырех главных пунктах – и тогда ему не устоять и суток.
– Наконец-то хоть один человек говорит откровенно, наконец мы услышали четкий план. Что вы о нем скажете, господин де Ламбеск?
– Скажу, – с презрением отозвался принц, – что этот гусарский лейтенант – уже законченный генерал.
– По крайней мере, – парировала королева, увидев, что молодой офицер побледнел от гнева, – по крайней мере, это солдат, который не предается отчаянию.
– Благодарю, государыня, – с поклоном проговорил молодой человек. – Я не знаю, каково будет решение его величества, но прошу верить, что я буду в числе тех, кто готов отдать за него свою жизнь, и то же самое готовы сделать сорок тысяч солдат, не говоря уже о военачальниках.
Произнеся последние слова, молодой человек учтиво поклонился принцу, который почувствовал себя чуть ли не оскорбленным.
Подобная учтивость поразила королеву даже сильнее, чем предшествовавшее ей изъявление преданности.
– Как ваше имя? – полюбопытствовала она у молодого офицера.
– Барон де Шарни, – поклонившись, ответил тот.
– Де Шарни! – невольно покраснев, воскликнула королева. – Так вы – родственник графа де Шарни?
– Я его брат, ваше величество.
И молодой человек отвесил еще более изящный и низкий поклон.
– Мне следовало бы, – овладев собою и обведя собравшихся уверенным взглядом, сказала королева, – мне следовало бы при первых же ваших словах узнать одного из своих самых преданных слуг. Благодарю вас, барон. Но почему я сегодня вижу вас при дворе впервые?
– Государыня, мой старший брат, заменивший мне отца, велел мне оставаться в полку, и за семь лет, что я имею честь служить в королевской армии, я побывал в Версале лишь дважды.
Королева внимательно всмотрелась в лицо молодого человека.
– Вы похожи на брата, – заметила она. – Я выговорю ему за то, что он вынудил вас самого представиться ко двору.
И королева повернулась к своей подруге-графине, которую даже эта сцена не заставила повернуть голову.
Но остальные собравшиеся вели себя иначе. Офицеры, возбужденные тем, как королева отнеслась к молодому человеку, принялись взапуски выражать свой восторг королевскому дому, в каждой кучке слышались героические возгласы, судя по которым любой восклицавший был в силах усмирить хоть всю Францию.
Такие настроения отвечали тайным мыслям Марии-Антуанетты.
Ей всегда казалось, что лучше бороться, чем подчиниться, умереть, чем сдаться. И с первыми же вестями из Парижа она решила изо всех сил сопротивляться этому мятежному духу, который угрожал поглотить все привилегии, существовавшие во французском обществе.
Если в мире и существует слепая, безудержная сила, то это – сила цифр и связанных с ними надежд.
А цифра, рядом с которой стоит множество нулей, мгновенно затмевает все богатства вселенной.
В этой силе заключено даже нечто от чаяний заговорщика или тирана: на восторгах, которые и сами-то имеют под собой лишь смутные надежды, они воздвигают гигантские умозрительные построения, рассеивающиеся при малейшем дуновении, не успев даже окрепнуть и приобрести отчетливые очертания.
Несколько слов графа де Шарни да восторженные возгласы присутствующих сделали свое дело: Мария-Антуанетта уже видела себя во главе могущественной армии, слышала раскаты своих безобидных орудий и наслаждалась ужасом, который те должны внушить парижанам как залог непременной победы.
Вокруг нее мужчины и женщины, опьяненные молодостью, верой и любовью, говорили о блестящих гусарах, тяжелых драгунах, наводящих ужас швейцарцах, шумных канонирах и подсмеивались над грубо сделанными пиками, насаженными на рукоятки из неструганого дерева, всем им не могло и в голову прийти, что совсем скоро на кончики этих мерзких пик будут насажены благороднейшие головы Франции.
– Пики я боюсь даже больше, чем ружья, – прошептала принцесса де Ламбаль.
– Потому что очень уж это уродливая смерть, милая моя Тереза, – со смехом объяснила королева. – Но пусть тебя это не тревожит. Наши парижские пикинеры не идут ни в какое сравнение со знаменитыми швейцарскими копейщиками из Мора[309], а нынешние швейцарцы вооружены кое-чем получше, чем пики; у них есть хорошие мушкеты, из которых они, слава богу, умеют стрелять!
– О, за это я ручаюсь, – заметил г-н де Безанваль.
Королева повернулась к г-же де Полиньяк, желая узнать, не стала ли та спокойнее после всех этих уверений, но графиня казалась еще более бледной и дрожащей, чем обычно.
Королева, чья безмерная нежность к подруге порой наносила урон ее королевскому достоинству, тщетно делала веселое лицо.
Молодая женщина оставалась мрачной и казалась погруженной в какие-то мучительные думы.
Ее уныние лишь опечалило королеву. Молодых офицеров, однако, не оставлял энтузиазм, и, собравшись в кружок около своего товарища барона де Шарни, подальше от начальников, они составляли собственный план кампании.
И вот среди этого лихорадочного возбуждения вошел улыбающийся король – один, без придверников и объявлений.
Королева, пылая от возбуждения, вызванного ею вокруг своей особы, бросилась к нему.
При появлении короля все разговоры смолкли и воцарилось глубокое молчание: все ждали слова повелителя – слова, которое электризует и одновременно подчиняет.
Известно, что, когда атмосфера в достаточной степени заряжена электричеством, достаточно малейшего сотрясения, чтобы возникла искра.
Для придворных король и королева, расхаживающие друг перед другом, и были электрическими полюсами, между которыми должна была вот-вот вспыхнуть молния.
Все с дрожью слушали, буквально впитывали первые слова, сорвавшиеся с королевских уст.
– Сударыня, – начал Людовик XVI, – за всеми этими событиями мне позабыли подать ужин. Не будете ли вы любезны накормить меня ужином