Улыбка Ру гаснет, ее лицо принимает терпеливое выражение, будто она вела этот разговор уже тысячу раз.
— Мне жаль. Я не могу сделать это прямо сейчас.
— Почему?
— Потому что у меня нет ключа. Он у службы безопасности. Когда они решат, что вы не представляете угрозы, они вас освободят, и вы сможете свободно перемещаться.
Служба безопасности. В этом месте есть безопасность? В моем лагере есть мужики с разным оружием, которые по очереди дежурят, защищая нас от Оскверненных, Мутантов и забредающих подонков. Наша главная защита — река. Жизнь там опасная, но мы не запираем людей и не вызываем охрану.
Я слышал слухи о Башне, и ни один из них не был хорошим. Люди, приходящие сюда на лечение, больше никогда не появляются, и я имею в виду — никогда. Конечно, может, кто-то из них остается, но есть что-то зловещее в месте, которое называет себя больницей, но которое никто не покидает.
Что они хотят от меня перед тем, как снимут наручники — чтобы я прыгал через обруч, как дрессированный пес? Если так, то я никогда не освобожусь. Единственный плюс конца света был в том, что больше не нужно подчиняться чьим-то правилам — копов, общества, чьим-либо вообще. И я не собираюсь начинать сейчас. Я лучше руку себе отгрызу.
— Что они тебе наплели? Что я перережу твое хорошенькое горло, если ты меня отвяжешь? — тихо рычу я и тут же чувствую укол вины, видя, как она вздрагивает.
— Вы помните свое имя? — спрашивает Ру.
— Микки Маус, — отвечаю я сквозь зубы, дергая запястьями туда-сюда.
Она проверяет пакет с прозрачной жидкостью, подвешенный над моей головой, и улыбается.
— О? А я могла бы поклясться, что вы — Дексер Леджер.
Мое лицо вытягивается от шока. Она узнала меня? Я говорил с ней один раз больше десяти лет назад. В Брукхейвене я был невидимкой. Мой старший брат Кинан был «золотым мальчиком», любимцем всех женщин от шестнадцати до ста лет, а Блейз, младший — городским ужасом, искателем внимания, гребаным сорвиголовой. А я был никем, и мне это нравилось. Я быстро возвращаю лицу раздраженное выражение.
— Ты из Брукхейвена? Не узнаю тебя.
Ру берет планшет, висящий в ногах кровати, и пробегает глазами по записям. В ней чувствуется профессионализм, хотя ей не может быть больше девятнадцати. Я помню, что ее мать была какой-то медицинской шишкой еще до Осквернения, так что, полагаю, она привыкла к больницам.
— Что ж, привыкайте к моему лицу, потому что вы никуда не денетесь.
Я как раз думаю о том, что ни один мужчина не сможет «привыкнуть» к такому лицу, как у нее, когда до меня доходит угроза в ее словах.
— Это угроза?
Ру смеется и прижимает планшет к груди, улыбаясь так сладко, что я на секунду забываю о наручниках.
— Нет, глупый. Я о том, что выживших осталось немного, и мы не можем просто сесть в самолет и улететь отсюда.
Она бросает взгляд в сторону окна, шторы на котором приоткрыты лишь на пару дюймов, пропуская луч солнца, и ее улыбка внезапно окрашивается грустью. Судя по тоскливому блеску в глазах, она сама бы улетела прямо сейчас, если бы могла.
Мгновение спустя она снова деловита и серьезна, глядя в планшет и зачитывая вслух травмы, с которыми я поступил, и процедуры, проведенные, пока я был в отключке.
— Мы не нашли на вас укусов. Если в ближайшие два часа не будет признаков лихорадки, покраснения глаз или почернения вен, мы снимем наручники.
Интересно, кто именно осматривал каждый дюйм моего тела, пока я был без сознания? Она? Господи Иисусе, надеюсь, нет. Я, должно быть, выглядел как кусок дерьма. Полудохлая рыба, издыхающая на причале. Моя гордость и так страдает от того, что она видит меня прикованным к койке в больничном халате. Я хочу свой мотоцикл. Я хочу свои чертовы револьверы.
— Зачем мне эта трубка в руке? — спрашиваю я, заметив ее впервые.
— Это чтобы ввести антибиотики. Теперь — для восстановления водного баланса. В этом пакете только вода и соль. Это не больно.
— Вытащи.
— У вас всё еще обезвоживание.
— Я попью воды, — рычу я сквозь зубы. — Вытащи. Её. Сейчас же.
Ру поджимает губы и сверлит меня взглядом, но делает то, о чем я прошу: отсоединяет капельницу, вынимает иглу из вены и заклеивает крошечную красную точку пластырем. Она делает это предельно аккуратно несмотря на то, что всё мое предплечье в царапинах, шрамах и татуировках. Жизнь обходилась со мной сурово, но она обращается со мной нежно.
— Спасибо, — бормочу я, глядя на ее безупречные, тонкие пальцы с чистыми короткими ногтями. Когда я в последний раз видел кого-то с красивыми ногтями?
К моему шоку, она наливает воду из кувшина в пластиковый стакан, вставляет гнущуюся соломинку и протягивает мне. Когда я не беру, она машет стаканом перед моим лицом.
— Ну же, пейте, или мне придется вернуть иглу на место.
То, как она стоит надо мной, пробуждает воспоминание. Смутное воспоминание о ком-то, кто вонзил копье в Мутанта, который был в паре дюймов от того, чтобы перегрызть мне глотку. Кто-то с золотым нимбом вокруг головы.
— Это была ты, — бормочу я.
— Кто «я»?
Я киваю на окно.
— За мной охотился Мутант. Он бы меня достал, мне был полный пиздец, но кто-то его убил. Это была ты.
Я жду, что она станет отрицать, но Ру лишь улыбается улыбкой Моны Лизы.
— Ты часто туда выходишь? — спрашиваю я, и грудь сжимает от этой мысли. Ей нельзя быть там, где рыщут Мутанты. Кто, черт возьми, позволил этому случиться?
Она качает головой.
— Не часто. Я была на снайперском дежурстве, когда увидела вас и того Мутагента. Спустилась вниз, схватила гарпунное ружье и велела им открыть ворота.
Под словом «им» она, должно быть, имеет в виду охрану периметра. У нас в лагере таких полно. Любая группа людей без них была бы стерта с лица земли.
— Ты вышла наружу, за забор или что там у вас? Чтобы спасти меня от Мутанта? — медленно переспрашиваю я, и она кивает. — Ты гребаная сумасшедшая, девочка.
Ру смеется.
— Помогать выжившим — это не безумие.
Половина мужиков в моем лагере скорее пойдет по раскаленным углям, чем встретится с одной из этих слюнявых тварей.
— Больше так, блять, не делай, — отрезаю я, кулаки непроизвольно сжимаются, дыхание учащается. — Ты должна быть в Башне, а не за забором.
Ру моргает от