Хотел добавить, что все её кредиты я завтра же оплачу, но решаю, что скажу лучше, когда это уже сделано будет.
Говорю мягко, но уверенно, чтобы слова действительно пробрались в её сознание, убедили максимально. Слишком уж совестливая у меня девочка оказалась, как бы ни пытался думать иначе. И слишком многое на неё и вправду навалилось.
В подтверждение этих мыслей чувствую, как на футболку капает что-то обжигающе горячее, и резко поднимаю её лицо к себе, заглядывая в покрасневшие глаза Риты. Действительно плачет.
Мне незнакомы чувство бедности или отчаяния, те, что, по сути, унижают человека, заставляют его чувствовать себя чуть ли не менее достойным, чем остальные, у кого есть средства и возможности. Мне не узнать, каково это, когда близкому нужна медицинская помощь, а денег на неё не хватает. Мне почти никогда не приходилось экономить — так, лишь в детстве немного, прежде чем отец поднялся. Но моя экономия предполагала скорее чуть меньше игрушек и развлечений, а не лишение того, что должно быть базовым для каждого.
Но при этом я так чётко понимаю вдруг, что Рита пережила, когда ещё совсем молоденькой девочкой, с института, была вынуждена порхать по подработкам, параллельно учась чуть ли не лучше всех, чтобы открыть себе больше дверей. Вижу в её глазах. И сердце неожиданно щемит — будто котёнка у меня на глазах на улицу выбросили.
От смеси сочувствия с гордостью, как Рита справилась и сколького уже смогла добиться, сложно продолжать держать паузу. Но и что сказать, не знаю. А потому лишь осторожно наклоняюсь к её губам и прикасаюсь своими, попутно стирая слёзы подушечками пальцев. Она замирает лишь ненадолго, но совсем скоро отвечает, а там и втягивается, вытесняя лишние мысли и позволяя это сделать мне. Поцелуй получается таким медленным и тягуче сладким, что, кажется, мы максимально погружаемся друг в друга. Чувствуем не только движения, касания и ласки, но и настроем пропитываемся. Чутко улавливаем каждую тонкую грань.
А потому я знаю, что больше ничего добавлять не нужно — Рита себя прощает. Она плакала не только из-за моего понимания и принятия ситуации, но и от всего пережитого, где была вынуждена каждый день быть настолько сильной, что почти потеряла себя настоящую. Спряталась за маской непрошибаемой карьеристки. Но я каждый раз её возвращаю, раскрываю максимально. Что пять лет назад, когда девочка неопытной была и скромницей, стесняющейся своих желаний, что сейчас, когда заигралась в независимость. Срываю маски. И буду, потому что мне нужна именно Рита — настоящая, какая есть… Моя.
И ради этого я готов даже снять собственную маску. Тем более что она немного похожа на её. Маска «я справлюсь со всем сам, мне никто не нужен, меня ничто не заденет».
Как бы не так.
Это ведь всё не сегодня именно случилось. Похоже, Рита давно незримо вросла в меня, проникла в каждую клетку тела, доводя до наслаждения и отчаяния одновременно. Обновляла. Делала почти безумным. Соблазняла. Разве можно отказываться от этого? От Риты, которая, кончая, распалила так, что дала гораздо больше эмоций, чем в почти любом другом сексе в моей жизни? Ошибкой было уйти тогда с Полиной, чуть ли не сбежать из той комнаты, выгнав нужную девочку раньше положенных полчаса, лишь бы не вкрадывалась в моё сознание так глубоко.
И ведь всё равно это не помогло. Пять лет мы сами того не понимая врастали друг в друга. Держались на расстоянии, строили свои жизни, возможно, даже не вспоминали — но никак не получали долгожданного ощущения правильности, удовлетворения, наполненности и насыщенности.
— Ты говорила, что у меня неважные отношения с семьёй, — неожиданно вспоминаю, когда наши губы расстаются. — Это не так, но я правда привык держать дистанцию. Наверное, потому что на мне чуть и не с детства много ответственности. Я думал, что быть сильным — значит быть жёстким, но теперь понимаю, что это неправда. Сила как раз в умении чувствовать, а не закрываться от этого, — усмехаюсь. — Но живу я не на Рублёвке не потому, что хочу быть подальше от Димы и мамы, а потому что из центра проще добираться в каждую нужную точку, а разъезды по офисам у меня чуть ли не каждый день.
Рита чуть ли не заворожённо и слегка неверяще смотрит на меня. Не ожидала таких откровений явно. И уж тем более не думала, что вспомню её слова из той игры в мамином доме.
Но я помню и даю понять, что мне важно всё. Что я тоже готов по-другому. Быть открытыми — это и уязвимость, и сила одновременно. Это то, без чего близости не быть. А Рита мне близка, причём уже, даже когда мы только начинаем познавать друг друга.
С ней всё легко и приятно. В том числе и это.
Извернувшись, она становится между моих ног и, прислонившись к моему лбу своим, хрипло проговаривает:
— У тебя отличные отношения с семьёй. Твоя мама к тебе прислушивается и доверяет, знает, что ты её любишь, и хочешь, как лучше для всех. А Дима… Может, ещё поумнеет. В конце концов, он не дал мне волчий билет при увольнении, хотя я была уверена, что даст.
Ухмыляюсь тому, как мило она стремится меня «утешить» и уверить, что всё хорошо. Я и сам всё это знаю, но киваю. И не буду ей говорить, что братец как раз уже составлял о ней самые отвратные характеристики, какие только мог придумать, но я остановил и надавил. Сам тогда не понимал, почему. Решил, что мелочно это.
Но в любом случае, мне скорее пофигу, исправится Дима или нет. Вообще, самое неблагодарное дело, которое только можно представить — вечно тащить на себе тех, кто в эгоизме и высокомерии тонет. Будь это даже родной брат. Пусть своей жизнью живёт, зла я ему не желаю, но и быть воспитателем или нянькой не собираюсь.
— Убедила, — уверенно подытоживаю, обнимая Риту и прижимая к себе ещё сильнее.
Глава 21
От лица Риты
Спустя полтора года
Этого просто не может быть.
Конечно, мы с Марком предавались страсти очень часто, особенно, когда год назад вместе жить начали. Но мы ведь были осторожны! Презервативы, прерванный секс, да я даже таблетки пить начала в последние месяцы… Хотя против них