«10 апреля. Ювелир Дж. Смит, Нью-Бонд-стрит — гарнитур с изумрудами (колье, серьги, браслет, работа мастера) — 120 фунтов».
Сто двадцать фунтов.
Я уставилась на цифры, чувствуя, как пересыхает во рту. Это было целое состояние. Маленькое состояние. На такие деньги можно было содержать небольшое поместье целый год. Или нанять дюжину слуг. Или купить несколько лошадей, или…
Изумруды.
И тут память Катрин подбросила картинку — настолько яркую, настолько живую, что я физически ощутила тяжёлый запах духов, услышала шелест шёлка, почувствовала пульсирующую боль в разбитом лице.
Десятое апреля. Катрин лежала тогда в постели с жестокой мигренью — последствие особенно сильного удара три дня назад, от которого распухла скула. Комната была погружена в полумрак, шторы задёрнуты, потому что свет причинял боль. Холодный компресс на лбу, пропитанный уксусом, — единственное облегчение.
И тут дверь открылась, впуская облако духов и шелеста юбок. Лидия. Она заглянула «проведать бедняжку» перед тем, как спуститься к ужину.
На ней было новое платье — глубокого изумрудного цвета, с декольте, отделанным кружевом, и юбкой, расшитой шёлковыми нитями в тон. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую талию и пышную грудь.
Но не платье приковало внимание Катрин.
На шее Лидии, в ушах и на запястье сверкали камни, которых она никогда раньше не видела. Крупные, тёмно-зелёные, идеально огранённые изумруды в старинной золотой оправе, каждый размером с ноготь большого пальца. Они ловили свет единственной свечи и вспыхивали глубоким, завораживающим блеском.
Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:
— Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?
А Лидия рассмеялась — тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости — кокетливый, отрепетированный жест — и ответила игриво:
— Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.
И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…
Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.
Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.
«15 апреля. Винный погреб, поставщик мсье Дюпон — „шампанское Вдова Клико“, урожай 1798 г. (6 бутылок) — 18 фунтов».
«20 апреля. Парфюмер Жак Готье, Пикадилли — „духи Роза Прованса“ (флакон хрустальный, 4 унции) — 25 фунтов».
Двадцать пять фунтов за флакон духов. Память Катрин немедленно откликнулась: тяжёлый, сладкий, цветочный аромат, который окутывал Лидию при каждом визите. «Роза Прованса». Она сама называла эти духи — хвасталась, что это эксклюзивный аромат, что его делают специально для неё. И Катрин верила. Конечно, верила. Сестра не могла лгать, правда?
«25 апреля. Портной мсье Дюбуа — выездное платье (бархат бордовый), утреннее платье (муслин с вышивкой шёлком) — 67 фунтов».
«3 мая. Модистка мадам Леблан — перчатки лайковые (6 пар), шляпки (2 шт. с отделкой страусовыми перьями), веера (3 шт., слоновая кость, роспись) — 30 фунтов».
Я листала страницу за страницей, и каждая запись была как удар под дых. Платья, украшения, духи, сладости, вино, цветы — бесконечный поток роскоши, изливавшийся на Лидию. На мою сестру. На любовницу моего мужа.
Пальцы дрожали, когда я лихорадочно перелистнула назад, к прошлому году. Апрель 1800-го — я помнила из памяти Катрин, что Лидия гостила тогда целый месяц. Сослалась на то, что «маменька отправила её отдохнуть от городской суеты, бедняжка так устала от бесконечных балов и приёмов».
И вот они, записи, выстроившиеся в обвинительный ряд:
«12 апреля 1800. Ювелир Г. Аспри — золотой браслет с филигранью и россыпью бриллиантов — 89 фунтов».
Бриллианты. Восемьдесят девять фунтов.
«20 апреля 1800. Модистка мадам Леблан — бальное платье (атлас розовый, отделка жемчугом) — 52 фунта».
«30 апреля 1800. Кондитер мсье Шарлье — французские сладости (марципаны, цукаты, шоколад) — 15 фунтов».
Я вспомнила: Лидия обожала марципаны. Она могла съесть целую коробку за вечер, сидя у камина с книгой, откусывая по кусочку и облизывая пальцы. Катрин однажды попросила попробовать, и Лидия милостиво протянула ей одну конфету. Одну. Из коробки, которую купил для неё муж Катрин.
Я листала дальше, всё глубже в прошлое.
Лето 1799 года. Снова визит Лидии, на этот раз якобы «по просьбе бедной Кэти, ей так одиноко в этом большом доме, хоть сестра составит компанию».
«15 июня 1799. Торговец тканями мсье Лоран — шелка из Лиона (24 ярда, голубой, розовый, кремовый) — 95 фунтов».
Девяносто пять фунтов за ткань. Только за ткань — ещё без работы портного, без отделки, без фурнитуры.
«22 июня 1799. Сапожник Дж. Лобб, Сент-Джеймс-стрит — бальные туфли (две пары, шёлк с вышивкой, жемчугом и стразами) — 20 фунтов».
«30 июня 1799. Музыкальный салон „Бродвуд и сыновья“ — новое пианофорте, доставка из Лондона, настройка — 340 фунтов».
Я замерла на этой строчке так долго, что буквы начали расплываться перед глазами.
Пианофорте. Триста сорок фунтов.
Я закрыла глаза, прижав ладони к вискам, где пульсировала боль, и позволила памяти Катрин развернуть картинку.
В музыкальной гостиной, в дальнем крыле дома, куда Катрин почти никогда не заходила, стоял инструмент. Великолепный, лакированный, чёрный как ночь, с резными ножками и инкрустацией перламутром. Крышка была украшена тонкой росписью — букеты цветов, переплетённые с музыкальными инструментами. Клавиши — белоснежные, отполированные до блеска.
Катрин не умела играть. Её учили в детстве, но она так и не освоила ничего, кроме простейших гамм, и быстро бросила, к неудовольствию матери. Музыка её не интересовала.
Зато Лидия играла. Лидия играла превосходно, её тонкие пальцы порхали по клавишам, извлекая сложные мелодии — сонаты Моцарта, вальсы, арии из модных опер. Она обожала демонстрировать свой талант гостям, сидя за инструментом в выгодной позе, с изящно наклонённой головой, с лёгкой улыбкой на губах, подставляя лицо падающему из окна свету.
И все восхищались. Все аплодировали. А Катрин стояла в углу и тоже хлопала, радуясь за сестру.
Он купил ей пианофорте. За триста сорок фунтов.
Я уставилась на раскрытую страницу, чувствуя, как что-то тяжёлое и горькое поднимается из груди. Злость? Отчаяние? Или просто усталость — бесконечная, выматывающая усталость от осознания того, в какую ловушку угодила Катрин?
Сотни фунтов в год. Я быстро прикинула в уме, складывая суммы. За два года не меньше