Следующий пункт плана — найти Илью, теперь вся надежда на то, что он вспомнит город, о котором рассказывал на посиделках с Костей.
Я выхожу в коридор и в первую секунду мне кажется, что я все же ошибся и провел ночь вовсе не в своей комнате, но потом вспоминаю, что Женька и Даша говорили что-то о том, что Лена с Артемом разрисовали третий этаж. Все стены от пола до потолка покрыты абстрактными узорами, среди которых то и дело встречаются, то планеты, которые так любит рисовать Артем, то какие-то диковинные животные, явно принадлежащие руке Лены. Я на ходу разглядываю рисунки, пока мне не приходится свернуть на лестницу. Шуметь лифтом в такую рань мне не хочется. Я ускоряю шаг, но оказавшись на лестничном пролете второго этажа, притормаживаю. Рядом с лестницей у окна, глядя на улицу, сидит в коляске Илья. Он оборачивается на мои шаги, улыбается и говорит, как ни в чем не бывало:
— Привет. Как спалось?
— Привет, — наконец говорю я, отогнав легкое замешательство. — Отлично спалось. Хорошо, что я тебя встретил. Ты не помнишь, как назывался город, о котором ты рассказывал летом, в тот раз, когда с нами был Костя?
— Помню, — снова улыбается Илья. — Портофино. Но, думаю, тебе нужен не он, а тот что приснился потом кое-кому. Это Фреджене. Но Портофино тоже рекомендую. Если вы туда доберетесь, привези какой-нибудь сувенир. Ты ведь вернешься?
— Конечно, вернусь, — уверяю я его. — Спасибо! До встречи!
***
На море шторм. Белые гребни обрушиваются на пляж, слизывают гальку, так что в зоне их доступа остается один лишь песок. Солнце выглядывает из-за полупрозрачных облаков и море начинает сверкать то золотом, то серебром, так ярко, что больно смотреть.
Несмотря на ранее утро, по пляжу уже прогуливаются люди. Дяденька в резиновых сапогах ходит вдоль полосы прибоя с металлоискателем и периодически останавливается, роя ямки небольшой лопаткой.
Вдруг телефон, лежащий в кармане куртки, подает короткий сигнал смс, я кликаю и вижу сообщение от Даши — обещанные слова песни-баллады:
В душной тесной палате, где страх побеждает волю,
Нежной рукой проведет по усталому, бледному лбу.
Замрет беспокойная стрелка и больше не будет боли,
И с теплой улыбкой тебе подаст она руку свою.
Ее платье из струек дыма, погребального пепла белее,
Маков свежие капли алеют в переплетеньях косы,
Шаги легки и бесшумны, глаза летней ночи теплее,
Слова беззвучны, а слезы — чище весенней росы.
Кто не станет винить ее? Кто полюбит ее?
Кто без страха вручит в ее руки чистое сердце свое?
Болезни и пули, меч острый и старость, увы, не подвластны ей,
А реки времен уносят любимых в холодной воде своей.
Ее боятся, ее ненавидят, ее — боготворят,
Слагают легенды, пишут картины, страх свой пытаясь унять.
И только лишь те, кто ее повстречал, знают, как плачет она,
Над каждым телом, над каждой могилой, — пьет свою чашу до дна.
Кто не станет винить ее? Кто полюбит ее?
Кто без страха вручит в ее руки уставшее сердце свое?
Среди криков ворон и дыма, на выжженном поле боя,
Где дети погибших армий не могут забыться во сне,
Беззвучно шепчет молитву, идет не касаясь крови,
И ей безразлично, кто с кем бился на этой войне.
Болезни и пули, меч острый и старость, увы, не подвластны ей,
А реки времен уносят любимых в холодной воде своей.
Ее боятся, ее ненавидят, ее — боготворят,
Слагают легенды, пишут картины, страх свой пытаясь унять.
И только лишь те, кто ее повстречал, знают, как плачет она
Над каждым телом, над каждой могилой, — пьет свою чашу до дна.
Кто не станет винить ее? Кто полюбит ее?
Кто без страха вручит в ее руки чистое сердце свое.
***
Я иду вдоль воды, утопая кедами в песке, а мои следы тут же слизывают, пытающиеся угнаться за мной, волны.
Я ушел через калитку, ни с кем не прощаясь. Ведь когда ты покидаешь дом, пусть даже и не зная на какой срок, нет смысла это делать. Потому что ты обязательно вернешься. Забавно, но когда я думаю об этом, мне вспоминается то, что Влад тоже никогда не прощался. Значит, сколько бы он не говорил, что не любит это место — оно все равно стало для него родным. Оно стало таким для каждого из нас. Думаю, дело в Алисе, точнее в той, кто называлась этим именем. Одно то, что она была здесь, уже сделало это место особенным для каждого Странника, и что-то подсказывает мне, что в этом мире и в этом месте есть и другие, такие же, как и я, кроме тех, кого я встретил на шестом Маяке.
И ведь теперь у меня есть два таких места, которых я мог бы назвать домом, забавно, потому что еще год назад мне казалось, что нет ни одного. Может, потому, что мое понимание дома несколько изменилось. Для меня это больше не то место, где тебе хочется спрятаться от всего мира, забиться в угол, где так легко вообще обо всем забыть, раствориться в его тепле и уюте и не думать о том, что будет. Мне здесь хорошо, и в то же время мне сейчас достаточно одной лишь мысли, что такое место есть, что я могу вернуться сюда в любой момент.
Как знать, может близок тот час, когда я смогу назвать домом целый мир, а может и не один, потому что дом настоящего Странника — это дорога, а моя дорога везде, куда бы я не решил пойти.
У меня такое чувство, что наконец нашлась подходящая деталь мозаики, встала на свое место, а я теперь могу двигаться дальше. До этого мне постоянно виделась эта картина с прорехами, и из-за этих пустот я никак не мог понять, что же там изображено, но теперь очень важный большой кусок встал на место, и все оставшиеся детали найти гораздо проще. Я просто хотя бы знаю, что именно ищу.
Забавно, но я почему-то уверен, что на это место мог подойти и другой кусочек, где была бы моя квартира, тетя с девчонками, Сашка, университет. И там тоже было бы уютно и хорошо. Оба этих кусочка, осколка — интернат, его жители, Алиса и мой город, универ и те, кто живет в том мире — они будто одинаковой формы, они подошли бы оба. Забавно и то, что какой бы из них я не выбрал, второй я не потеряю. Просто один станет реальным, а второй уйдет вглубь меня, оставаясь в сердце. А может, это вовсе один и тот же кусок, просто у него есть две стороны, и какая из них проявится — могу решить только я.
И как в одном, так и в другом, — мне нашлось бы место. Быть хорошим человек можно и там, просто любить и заботиться, это вообще можно делать везде и повсюду, не важно, что тебя окружает — мир полный зыбкого волшебства или простой и понятный. Они — неотделимы и сосуществуют вместе. И возможно, когда-нибудь я пройду и этой дорогой, где все реально, просто, понятно, где жизнь тиха и размеренна.
Но все-таки сейчас, мне надо сделать выбор, несмотря на то, что эти дорожки