Мы все трое — из народа эдуев, а Клеон — коренной талассиец из мелкой знати. Он учится здесь всего три года. Клеон смуглый и черноволосый, как и все настоящие люди, с одинаковым презрением смотрящие и на белокожих варваров севера, и чернокожих дикарей юга. У него крупный нос с горбинкой, а передние зубы немного искривлены и смотрят назад. Он не красавец, но наши девчонки тают от одного его взгляда. Еще бы! Истинный эвпатрид из самой столицы. Видимо, у его семьи с деньгами совсем туго, раз прислали своего отпрыска учиться в захолустную Массилию, а не отдали в один из гимнасиев Сиракуз, Энгоми или Александрии. Или, на худой конец, Неаполя или Карфагена. Впрочем, Клеон — парень что надо, нос не задирает. И менторам он не стучит, и в драке не подводит. Мы друзья.
Как ни крути, а Массилия — порт хоть и важный, но стоит в пограничье, защищенный от нападений кельтов отрогами Севенн и замками на тамошних перевалах. Больших набегов, правда, уже лет двадцать не было, но все равно, шайки отчаянной молодежи лезут через горы одна за другой. То коров угонят, то разграбят торговый обоз. Потому-то Массилия всегда живет настороже. У здешнего префекта хорошие отношения далеко не со всеми родами. И далеко не все из них дают своих детей в заложники.
— Заболел? — участливо спросил Акко. — Ты бледный какой-то.
— Да нет, нормально все, — протер глаза я. — Не спалось что-то. Чушь какая-то всю ночь снилась.
— Тогда пошли быстрее, — поторопил Клеон, — если на молитву опоздаем, влетит нам. У нас драка сегодня с арвернами. Надо им навалять. Ненавижу этих сволочей.
— Мы им точно наваляем, — гулко пророкотал Нертомарос, завязывая шнуровку сандалий. — В лоскуты порвем! Они нас на фехтовании сделали, а мы в панкратионе отыграемся.
Храм Сераписа Изначального стоит напротив синойкии(3), и толпа гомонящей молодежи от семи до шестнадцати лет веселым ручейком потекла по длинному коридору, куда вливались улочки поменьше. Девочек, по понятным причинам, селили отдельно и запирали на ночь, что, впрочем, помогало далеко не всегда. Молодость есть молодость, а Великая Мать благосклонно взирает на любовь, если она не приводит к нежданной беременности. Тут уж никакая Великая Мать со всей ее милостью не спасет блудную дочь от отцовского гнева. Я горестно вздохнул. Вот поэтому Эпона мне и не дает. Девушка из приличной семьи нипочем не потеряет невинность до свадьбы. В наказание могут и за амбакта(4) выдать, а это позор немыслимый. Я закрутил головой, чтобы увидеть ту, о ком грезил ночами. А вот и она. Хорошенькое личико мелькнуло неподалеку, и меня едва до пяток не прожгло, так горяч был ее взгляд. Белоголовая, белолицая и синеглазая, Эпона не считалась здесь красавицей. Она тонка в талии, а в Талассии ценятся бабы в теле, чернявые и крикливые, как галки. Но мне было на это плевать. Я от нее без ума.
— Ох, парень! — сказал я сам себе. — Тебе же срочно баба нужна. Гормональная интоксикация налицо. Тебя вместо спичек использовать можно. Хотя девчонка — огонь, ничего не скажешь. Красотка.
Полутемная утроба храма вместила всех учеников сразу. Собственно, святилище и строилось именно под это количество. Центральный зал отделяется двумя рядами колонн от длинных и узких нефов, расположенных по бокам. А над головой блескучим разноцветьем переливаются стеклянные витражи, в которые бьет яркое утреннее солнышко. Статуя Сераписа, курчавого юноши с перекрученной лентой в руке, смотрит на отроков со скрытой усмешкой. Бог-создатель знает, что всем им жутко хочется спать. И что только господа менторы, неусыпно следящие за их благочестием, способны привести на молитву это буйное стадо едва отесанных цивилизацией варваров. Дай им волю, и те молились бы привычным богам, коих в Кельтике несметное количество. У каждого племени они свои. Кроме, пожалуй, Беленуса и Росмерты. Их везде почитают.
— Бог-создатель, — привычно забубнил я, почти не вдумываясь в смысл. — Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту Великий Дом, ибо сами боги даровали ему власть над миром. Я чту тех, кто выше меня, ибо так предписано Вечными. Я чту предков и свято блюду их наследие. Моя добродетель — смирение. Я стремлюсь к безупречности во всем, что делаю. Служение ванаксу — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах. Сам Великий Судья взглянет на меня божественным глазом и увидит, что я чист и прожил достойную жизнь. Покой Элизия станет мне наградой.
Узкая девичья ладошка схватила меня за руку, отчего по телу пробежала горячая волна. Я почувствовал легкий аромат трав и тут же выбросил из головы и священное служение, и одноглазого судью, который взвесит мое сердце на весах Истины. Ведь это Эпона. Я тихонько сжал ее пальцы, и она шепнула.
— Вечером после ужина, приходи туда же. Госпожа наставница сегодня пораньше уйдет. У нее тетка умерла. Вот ведь здорово, скажи!
После этого Эпона склонила к полу хорошенькую головку, бормоча молитвы вместе со всеми. Я пытался успокоить суматошно колотившееся сердце, и мне отчего-то не нравилось происходящее. Я какой-то слишком… порывистый, что ли. Прямо как пацан.
— Так я и есть пацан, — хмыкнул вдруг я, прервав молитву. — И вообще, завтрак скоро. Жрать охота, просто сил нет. Во мне все сгорает, как в паровозной топке.
— Пусть Серапис Спаситель поразит змея Апопа, источник Хаоса Исфет, — услышал я окончание молебна. — Пусть сияние Маат под сенью благочестивого ванакса Архелая длится до скончания веков. Идите с миром.
Гомонящая толпа потекла вспять, в столовую. Мы молимся вместе и едим вместе. Заложники, собранные в отдельные классы, метеки, неполноправные инородцы без гражданства, и надутые спесью дети уважаемых горожан, которые ни нас, ни метеков в медный халк не ставят. Тем не менее, жрать хочется всем одинаково, а потому, похватав тарелки, мальчишки и девчонки выстроились к раздаче, где суровые тетки шлепали им черпак овсяной каши. Следующая выдавала кусок лепешки и ворчала:
— Проходи, проходи, сорванец, не задерживай…
Ноги понесли меня к привычному столику, где всегда сидел выпускной класс. Мы учимся вместе, дюжина крепких парней, зыркающих друг на друга довольно неприветливо. Дружим мы по комнатам, ровно с теми, с кем делим крышу. А с остальными… А вот с остальными не дружим со всеми вытекающими отсюда последствиями. Даже драки случаются, хотя если это не приводит к увечьям, то господам менторам на это ровным счетом наплевать. Количество синяков на телах юных варваров их интересует меньше всего на свете. Я плюхнулся на свое место и потянул руку к еде. А, блин! Молитва! Чуть не забыл!
— Пусть славится Создатель за тот хлеб, что дал нам. Пусть славится Эней Серапис, посланник его, спаситель мира. Пусть славится Священная кровь во веки веков.
Вот теперь и пожрать можно. На столе стоят кувшины и тарелки с оливками и нарезанным сыром. Я налил себе вина, разбавленного раз в десять, и забросил в рот горсть оливок. С оливками в школе не жлобились, это же не мясо. Тут, на юге, они сами растут.
— Хорошо, но мало, — сыто рыгнул Нертомарос, накормить которого было не легче, чем завалить в драке. Я, внимательно следя за его загребущей лапой, ловко выдернул из-под нее остаток своих оливок и высыпал себе в рот.
— Не балуй! — веско сказал я, прошамкав набитым ртом. — Самому не хватает.
— Жадина, — беззлобно улыбнулся Нертомарос.
— Я слышал, у нас сегодня учебные поединки по панкратиону, — раздался негромкий голос на другом конце стола. — Вороненок, готовь задницу. Я ее снова надеру.
Ток, Уллио и Вотрикс. Они из арвернов, это наши южные соседи и лютые враги. Раз в поколение у нас с ними случается большая война. А раз в два-три года одно из племен устраивает набег, где гибнет сотня-другая горячих голов. Эти слова произнес Вотрикс, заводила своей четверки. Он крут, перед ним даже Зенон, сосед-талассиец пасует.
Стоп! — подумалось вдруг. — Вороненок — это же я. Ворон — это мое имя. И он меня уже не раз колотил. На редкость сильный гад.