Линия, тянувшаяся за целью, вдруг оборвалась, растёкшись пятном взрыва.
Возвращаясь в помещение, чтобы посмотреть записи телеметрии, Аратов ликовал: удачный пуск означал, что волнения насчёт отъезда домой напрасны и теперь ничто не держит его на полигоне.
Группе Еленского оставалось лишь написать шифровку, но Аратов привычно, чтобы не расстраиваться потом в случае какого-нибудь срыва, твердил себе, что наверняка не улетит – слишком уж хорошо всё складывалось для него. Между тем он не слишком был озабочен отлётом, а много говорил о нём потому, что окружающие много говорили о том же; ему не только безразлично было, улететь или оставаться, но даже, пожалуй, лучше было бы остаться, чтобы провести праздник в каком-нибудь близлежащем экзотическом городе, добравшись туда на попутном военном самолёте – он слышал, что так делали многие. Он и не спрашивал, сколько рейсов заказано на Москву, только после пуска узнав, что опасения его товарищей имели основания, потому что погода в столице была из рук вон, и самолёты не ходили. Услышав эту новость, Аратов как-то не связал её с реальными делами; он настолько далёк был от общих тревог, что когда пришлось по пути, завернул к диспетчерам узнать, не прибыл ли из Москвы нужный для следующей работы груз.
Губин оторопело уставился на него:
– Какой ещё груз?
И, когда Аратов повторил свой вопрос, сказал едва ли не с возмущением:
– Вы что, не знаете, что за четыре дня не пришёл ни один борт? Я тут за голову хватаюсь, оттого что не на чем отправить людей домой. Человек, работающий сутками и без выходных, имеет право провести праздники с женой. Мы не можем допустить, чтобы у людей распадались семьи.
– Что вы так? – вздохнул Аратов. – Я и сам знаю, для чего вывозят весь состав, а пришёл по делу, только вопрос задал невпопад. Извините, что сморозил глупость.
– Москва закрыта, – объяснил Платонов. – То снег, то туман.
– Этот интеллигент, – с усмешкой указав кивком на Платонова, уже спокойно произнёс Губин, – этот интеллигент придумал экскурсию в Ленинград.
– Экскурсию? – насторожился Игорь. – Как это?
«Побывать бы там с Таней», – без горечи подумал он, словно всё было ещё возможно.
Зазвонил телефон, и Губин закричал в трубку:
– Меньше всех знаю! Если вы так осведомлены, зачем обращаться ко мне?.. Списки составлены начальниками бригад. Мне известно только общее количество… Нет, мне наплевать с высокой колокольни… Будут борты – тогда начну интересоваться, кому персонально… Нет, ни одного нет… Экипажей нет…Очень просто: экипажи, имеющие допуск на полигон, заперты в Москве. Единственный случайно нашелся в Куйбышеве, но что я сделаю с одним бортом?.. Здесь тоже неплохо… Я-то останусь, вы это понимаете лучше меня.
– Я вот что предложил, – сказал Игорю Платонов. – Вывозить на этом единственном самолёте людей в любой гражданский порт на полпути, а оттуда, уже с любым экипажем – до ближайшего к Москве крупного города: до Казани, до Ленинграда. Дальше уже можно добраться самим. Питер, конечно, лучше: оттуда идёт больше поездов.
«Вот уж, не было бы счастья, – подумал Аратов, загораясь. – Впервые мне повезло: я останусь там на праздники. Только как бы потом невезенье не перевесило».
– Кто тебе оплатит Эрмитаж и Петергофские фонтаны? – поинтересовался Губин.
– Фирма, возможно, и не то ещё оплатит, – спокойно ответил Платонов, – даже фонтаны зимой. Ну а если вы имеете в виду поезд, то, по-моему, люди согласятся добираться оттуда и за свой счёт. Невелики деньги. Кто согласен, того и посадим на борт.
– Остальные, значит, пусть пьянствуют здесь? Давно ЧП не было?
– Не будем вывозить – и пусть здесь пьянствуют все, – согласился Платонов.
Зазвонил телефон.
– Нет, неизвестно, – сказал в трубку Губин. – Смежники, разумеется, в последнюю очередь… Если удастся на поезде – пожалуйста, бухгалтерия на этот раз оплатит…Прогноз очень плохой… Так уж и впритык! А здесь загорать – лучше?
– Трудно с этой публикой, – указывая на Губина, вполголоса сказал Платонов. – Любое нестандартное предложение принимается в штыки. Потом-то соглашаются, деться некуда, раз все трения доходят до Караулова, но каждый раз это стоит нервов. Подход к делу у нас разный, и это их раздражает. Вот и сейчас: никто не предложил своего варианта, но мой нехорош заранее.
– Достойный вариант, – оценил Аратов.
Только что он хотел доверить случаю решение вопроса о там, лететь ли домой, потому что трудно было бы жить в одном городе с Таней и даже не позвонить ей, но перспектива попасть по пути в Ленинград меняла дело: оттуда он не рвался бы в Москву – приехал бы к концу праздников, чтобы сразу, прямо с вокзала, отправиться на работу. Остановиться ему было где: раза два или три к Игожевым приезжали дальние ленинградские родственники и, прощаясь, звали Игоря к себе; он хотел бы, но стеснялся пользоваться приглашением, зато теперь его появление у них, вот так, проездом, выглядело бы иначе, это он разрешал себе.
Теперь Аратов уже волновался: не остаться бы на полигоне.
Обидно было, что он не захватил с собой фотоаппарат.
* * *
«В чём-то я всё же виноват, – думал Аратов, наблюдая с галереи за невиданной толчеёй в зале промежуточного аэропорта. – Не может быть, чтобы обстоятельства значили так много, складываясь против меня: раньше я как-то мог влиять на них. Даже с Таней, не полюбившей меня, и то могло кончится иначе, это я сам что-то упустил, не сумел закрепить – оттого, возможно, что слишком превозносил её, видел в ней богиню, а не женщину. Никто, может быть, так и не полюбит меня из-за того, что я ошибаюсь в чём-то главном. Если же говорить только о женщинах… Стоило Андрею пропасть в семейных заботах, в пелёнках, как я остался один, вообще без товарищей – не потому ли, что всегда считал себя стоящим над толпой, как сейчас в этом зале: подо мной толкутся, беспокоятся о билетах или о ночлеге, а я – выше суеты и наблюдаю за игрой издали, совершенно спокойный за результат, оттого что у меня есть то, чего не имеют они, у меня – самолёт стоит, который обязан доставить меня пусть не домой, но близко к дому. Что за черта есть, определяющая отношение ко мне? Может быть,