– Ты не обязана! – сорвался я. – Я не могу смотреть, как тебе больно!
– Андрей… – она задыхалась, но все равно держалась. – Не лишай меня этого. Пожалуйста.
Я замолчал. Внутри все разрывалось. Я бы отдал что угодно, лишь бы забрать эту боль себе. Лишь бы она больше никогда так не корчилась, не сжимала губы до крови, не дышала так, будто каждый вдох дается через силу.
Часы тянулись бесконечно. Схватка за схваткой. Крики. Тишина. Опять приступ боли. Я считал минуты, секунды, удары ее сердца и удары сердца ребенка.
***
Прошло четырнадцать часов, прежде чем мир, наконец, сдвинулся с мертвой точки.
– Все… – сказал врач. – Поздравляю. У вас мальчик.
Я услышал первый крик своего сына. Увидел, как Маше кладут на грудь крошечного, красного малыша. Она была полностью вымотана. Волосы прилипли к вискам, губы дрожали, руки едва держали сына, но в ее глазах было что-то такое, ради чего стоит жить. Она смотрела только на него, я смотрел на нее. На женщину, которая прошла через ад сегодня.
Мать моего сына.
И в этот момент меня накрыло. Я похоронил отца. Думал, что внутри останется только пустота, но вместо этого почувствовал чистую эйфорию. Как будто мир сломался и собрался заново.
Я вдруг ясно понял: жизнь не останавливается. Она идет дальше, несмотря ни на что. Кто-то уходит. А кто-то приходит, чтобы занять его место. Поколения сменяют друг друга. И в этом – смысл жизни.
– Поздравляю, – улыбнулась медсестра. – У вас чудесный мальчик. Такой крепкий. Вы уже решили, как его назовете?
Маша подняла на меня взгляд и слабо улыбнулась.
– Да, – сказала она тихо. – Его будут звать Владимир.
Эпилог
Мария (год спустя)
Сегодня Вове исполнился год.
Я проснулась раньше всех, еще до того, как солнце окончательно поднялось над Москвой. Августовский воздух был теплым, мягким, пах пылью, липами и чем-то сладким, почти детским. Я стояла у окна и смотрела, как во дворе медленно оживает утро, и ловила себя на мысли, что внутри редкое, спокойное счастье.
Мы решили крестить Володю именно сегодня. В его первый день рождения. Как будто поставить точку и одновременно начать новую строку.
Церковь была небольшой, светлой. Вся чета Зарянских ходила именно сюда много лет. Беленые стены, золотые отблески икон, тихий полумрак, в котором все казалось правильным и на своем месте. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна и ложились на каменный пол, на лица людей, на крестильную купель. Воздух внутри был густой от ладана и тепла.
Вова вел себя удивительно спокойно. Он сидел на руках у Дениса, серьезный, сосредоточенный, будто понимал, что происходит что-то важное. Лаура стояла рядом. Они стали крестными нашего сына. И это казалось таким правильным, будто по-другому и быть не могло.
В этот же день крестили и дочку Евы.
Маленькую Адель – в миру. А в церкви ее назвали Анастасией. Когда священник произнес это имя, Ева тихо всхлипнула и тут же рассмеялась сквозь слезы. В ее глазах было столько жизни, столько надежды, что у меня сжалось горло. Крестным стал Марк, настоящий оплот рядом со своей двойняшкой. А крестной – ее школьная подруга.
Свекровь держалась удивительно стойко. Весь ее мир теперь был сосредоточен на внуках. Она почти не выпускала Вову и Адель из рук, путалась в ползунках, сосках, игрушках, но делала это с таким энтузиазмом, будто именно в этом нашла спасение. Я видела, как ей все еще больно. Потеря никуда не делась. Но теперь у нее был смысл вставать по утрам.
Мы все боялись, что утрата раздавит нас, что мы не выдержим, что каждый день будет только тяжелее. Но оказалось, жизнь умеет быть милосердной. Она дает передышку, новые руки, новые голоса, новые первые шаги.
После рождения Вовы мы с Андреем временно перебрались в дом его родителей, чтобы быть всем вместе.
На крещение приехал Алексей. Я не видела его давно. Он загорел, набрал прежнюю атлетическую массу, выглядел как прежде. Мужчина рассказывал Андрею про Таиланд, про свой клуб, про то, как он преподает, как у него выстроился режим, дисциплина, вернулся смысл жизни. Я смотрела на него со стороны и думала: слава богу. Ни на мгновение не сомневалась, что он выкарабкается. Леша нашел свой путь, и прошлое больше не тянет его ко дну.
Но не все были с нами.
Вадим… Парень все еще находился в реанимации.
Врачи до сих пор разводят руками. Говорят честно: они не знают, придет ли он в себя когда-нибудь. Мы научились жить с этой неопределенностью. Лейла Анзориевна каждое воскресенье ходила в церковь и молилась о его выздоровлении.
Когда обряд закончился, колокола зазвонили так чисто и громко, что у меня защипало глаза. Я держала Вову на руках, он уткнулся носом мне в плечо. Андрей стоял рядом, положив ладонь мне на спину. И в этот момент я вдруг ясно почувствовала счастье и умиротворение.
Ведь несмотря на все плохое, мы выстояли и продолжали жить. Даже мой отец вернул себе себя. Его долгая, почти двухлетняя реабилитация дала свои плоды. Папа больше не употреблял алкоголь, потому что нашел смысл в своем внуке.
Андрей
Мы вернулись в родительский особняк уже под вечер. Дом встретил нас тем самым редким покоем, который бывает только после большого события.
Мама сидела на пледе, расстеленном прямо на террасе. Внуки были с ней. Игрушки разбросаны вокруг, какие-то яркие погремушки, мягкие кубики. Мама что-то напевала себе под нос, наклоняясь то к одному, то к другой, поправляя плед, гладя маленькие головы.
Я остановился в дверях и поймал себя на мысли, что рад видеть маму именно такой.
Начал накрапывать дождь. Сначала осторожно. Я переглянулся с Денисом. Брат понял сразу по моему немому выражению лица. Мы даже не улыбнулись, просто кивнули друг другу.
Через минуту он уже выскочил из дома с огромной колонкой, на ходу подключая телефон. Музыка зазвучала внезапно. Лаура и Маша обернулись с недоумением.
– Что происходит? – рассмеялись девушки.
– Разувайтесь, – сказал Денис таким тоном, будто это не обсуждалось.
– Вы сумасшедшие, – фыркнула Лаура, но туфли сняла первой.
Мы буквально вытащили их на газон. Теплый, летний дождь уже усилился. Маша и Лаура сначала сопротивлялись, потом начали смеяться, когда мы с братом обняли их и закружили в танце. Одежда липла к телу, волосы мгновенно намокли, смех становился громче музыки.
Я танцевал с Машей. Она смотрела на меня снизу вверх. Мокрая,