Мольтке согласился:
— Русские ещё долго не смогут справляться без помощи чужестранцев и, в частности, без немцев с их упорством, умением и верностью долгу. Волна антигерманизма нам на руку.
— А вытекающие из нее политические трансформации? — решил уточнить Вальдерзее, склонный доверять бисмарковским оценкам потенциала России.
— Образованные русские наивно ожидают немедленного исцеления всех своих недугов в случае введения конституции. Национальное легкомыслие и болезненное желание русских считаться столь же цивилизованными, как и жители Западной Европы, мешает даже самым рассудительным из них подумать о том, каким же образом конституция сможет разрешить все проблемы империи. Конституция в их глазах является таким же признаком цивилизации, как одежда европейского покроя. Но я не верю в то, что русский парламент сможет сделать правительству какие-либо практические предложения.
Вальдерзее напрягся как гончая собака, углядевшая свою жертву:
— Значит, время работает на нас? С каждым годом Россия будет только слабеть?
— Полагаю, что так, — припечатал канцлер, стукнув тростью об пол и нахмурив кустистые брови. — Пусть она утешает себя своим «ничего». Нужно лишь предупредить Петербург о том, что мы считаем себя сильнее, и напомним им мое любимое изречение: сила выше права!
— Давайте пригласим кого-нибудь из влиятельных русских на наши осенние маневры, — предложил Мольтке. — Пусть они увидят нашу силу и нашу готовность. Это остудит горячие головы.
— Скобелева! — ожививился канцлер, и напряженные морщины на его челе немного разгладились. — Мы пригласим Скобелева!
* * *
Билет из Варшавы до Берлина в вагоне первого класса стоил сумасшедшие 25 рублей 53 копейки — земский учитель меньше получал в месяц. Хорошо, что я ехал за казенный счет — при моих капиталах (спасибо батюшке, примерно в миллион рублей) вроде немного, но деньги таяли с умопомрачительной скоростью. И так пришлось знатно потратиться в столице Царства Польского, чтобы обновить гардероб. Я уже молчу о расходах на заказы для прииска в Мурун-Тау. Ежели тебя простой люд окрестил народным генералом — это не только бесплатно на саночках по Невскому прокатиться, но и возможность получить по свистку любое потребное количество людей для нужд хоть военных, хоть производственных. Создать, как советовал Дядя Вася, «вневедомственную охрану» для охраны приисков из «уходцев» — не проблема. Найти мастеровых для работы на них — не проблема. Железнодорожных строителей? Не проблема! Только брось клич! Однако на все требовалось деньги, деньги и еще раз деньги — Секунд Расторгуев завалил меня счетами.
Но не растущие не по дням, а по часам траты были причиной моего бешенства, и не подозрение, что меня нарочно убрали из Средней Азии на время геоктепинской экспедиции генерал-лейтенанта Лазарева и отправили на маневры в Германию. Немецкая пресса — вот что вывело меня из себя настолько, что я отбросил газетные листки, словно в руки попалась ядовитая пустынная змея. Они были полны наглой лжи, себялюбивых толкований, обидных России, и — так бы и убил — призывов к австрийцам не щадить православной крови.
— Мерзавцы! Они пишут так, будто война с Россией решенное дело. Издатели специально раздувают ненависть к нам и накачивают бюргера прусским милитаризмом и «Drang nach Osten», а юнкера им рукоплещут, мечтая об украинских черноземах, — яростно произнес я вслух, уставившись в стенку пустого купе. — Конгресс окончательно открыл мне глаза, маска дружелюбия сброшена: слушать ликование врагов — это бесит. Бесит!
— Ты преувеличиваешь роль издателей, их интерес всегда денежный. Они публикуют то, что хотят читать подписчики.
Небезынтересно, никогда не смотрел с этой стороны.
— Сам же сказал: идея продвижения на Восток находит отклик в сердцах прусских землевладельцев.
Но какое дело до схватки с Россией простому немцу? Мы же во всем ему потакаем, позволяем безнаказанно делать что угодно в собственной стране. Даем во всем привилегии, а потом сами же кричим, что колбасники своею аккуратностью и терпением все забрали в руки. Конечно, отчего же и не брать, когда им добровольно уступают.
— Немец, если у него винтовку отнять, существо полезное, а Россия в экономическом отношении поле непаханное. Они да американцы могут много сделать, хоть бы в наших проектах.
Ага, пусти козла в огород!
— Миша, у тебя к фрицам ярость, как у ребенка!
Я смутился: Дядя Вася попал в самую точку. Первым моим воспитателем был немец. Он лупил меня, заставив себя возненавидеть, и ничему не научил. А потом появился месье Жирардэ и перевернул мой мир. Он привил мне интерес к знаниям, к иностранным языкам, к истории и музыке, открыл, как работать над собой — ежедневно, ежечасно, не покладая рук. Не будь его, не появился бы и Белый генерал. И до сих пор оставался моим другом, рвался в армию, чтобы быть рядом. Мы обязательно встретимся в Париже, куда я отправлюсь после Берлина.
— Один мерзавец не повод ненавидеть целую нацию, — снисходительно пожурил меня Дядя Вася.
Можно подумать, ее есть за что любить?
— Почему нет? Усидчивость, трудолюбие, любовь к порядку.
Это говорите мне вы — тот, кто прошел через жуткую войну с германцем⁈
— Они жертва гнусных политиканов. При вменяемых руководителях фриц вполне себе достойный союзник.
Ха-ха-ха! Вы повторяете слова Меттерниха: немцы тем и хороши, что когда их побьют и толкнут в угол, то они там и остаются; но когда они сильнее, это — сама грубость.
— Ох, Миша, Миша, голова у тебя светлая, но взгляд зашоренный. То с панславизмом носишься, то с антигерманизмом. Но в одном ты точно прав: если ничего не делать, схватка неизбежна. И надо готовиться изо всех наших сил.
Я удовлетворенно цокнул языком — в этом вопросе наши мнения полностью совпадали. В отличие от погрязших в иллюзиях старцев, дремлющих на берегах Невы.
* * *
Не люблю Берлин. Пребывание в Бранденбургской песочнице*, особенно в летнее время, совершенно невыносимо. Какой прок в любовании монументальной градостроительной безвкусицей, или в убивании времени с риском для желудка в единственном приличном ресторане Гиллера под липками, или в прогулках по гладкой унылой местности, прорезанной болотистыми притоками Шпрее? К моей несказанной радости, отираться в германской столице не пришлось, сразу по прибытии отправился под Страсбург на маневры.
* * *
Бранденбургская песочница — прозвище Берлина, намекающее на местные почвы и на