— Ребенок, Миша! Очнись! — взревел Дядя Вася.
Я и сам видел, кто передо мной. Горячка боя с неохотой, но отступала. Огляделся вокруг, приходя в себя. Семилетнее дитя с грязным личиком, с огромными глазищами, в которых плескался ужас — а вокруг царство смерти. Не место для ребенка!
— Иди ко мне! Не бойся! — сказал я с лаской в голосе и, убрав окровавленную саблю в ножны, протянул подрагивающие, отяжелевшие от рубки руки.
Девочка доверчиво подала свои. Я усадил ее перед собой и поскакал обратно в лагерь. Мучительно пытался сообразить, куда ее пристроить. Отдать Клавке?
— Да он в крепость сдернет, чтоб пограбить, — предостерг Дядя Вася. — Давай в госпиталь!
Точно! К сестрам милосердия!
Я домчался до лагеря, и, на счастье, первой увидел дочку Милютина, она мыла руки около палатки Красного Креста.
— Елизавета Дмитриевна! Бог мне вас послал. Вот, аманатку подобрал, выручайте, — взмолился я.
Графиня в белом переднике в пятнах крови, но с безупречной прической укоризненно на меня посмотрела и отчитала:
— Как можно брать детей в заложники⁈ Что за варварство!
— Я же пошутил! — растерялся. — Заберите ребенка, у меня дел по горло.
— Ох уж эти генералы! — фыркнула Милютина и позвала к себе девочку.
Та спокойно далась в руки.
— Вот спасибо, выручили!
Елизавета Дмитриевна тут же запричитала:
— Ах ты ж, моя бедняжка! Какая ты красоточка-смуглянка! Вот сейчас мы тебя умоем! Вот сейчас обласкаем! Вот сейчас переоденем! Как же мне тебя назвать?
Мысленно ухмыльнулся от женского сюсюканья, столь странного рядом с палаткой, из которой доносились стоны раненых, да еще на фоне не стихавшей за стенами ружейной трескотни.
— Назовите Татьяной* в честь знаменательного дня, и отчество мое дайте.
* * *
Впоследствии Татьяна Михайловна Текинская воспитывалась в Москве, в дворянской семье.
— Михаил Дмитриевич! — подъехал Гродеков. — Разрешите поздравить: крепость наша!
Я радостно вскрикнул:
— Благодарю, генерал, и поздравляю! Царский штандарт — внутрь стен!
Большой конной группой, сопровождая заменщика, мы двинулись к бреши, сквозь которую саперы пробили подобие тропинки — по ней внутрь Геок-тепе втащили пушки, чтобы попотчевать туркменов картечным виноградом. Я ожидал увидеть гораздо большие разрушения, также вопреки нашим догадкам внутри не сыскалось никаких укреплений. Огромная плоская площадка была плотно заставлена туркменскими круглыми юртами, а между ними извивались узкие тропинки, местами перекрытые землянками.
Тысячи юрт — здесь собралось все население оазиса, за исключением жителей Асхабада. И вся эта толпа — мужчины, женщины, старики, дети, свободные и персы-рабы — очутились в эпицентре жаркого сражения, в западне, из которой невозможно выбраться, рискнувшие сбежать в пустыню станут добычей стервятников. Трупы валялись повсюду, и их число продолжало расти — солдаты добивали укрывшихся текинцев, многие из которых — мускулистые, стройные, похожие на кавказцев красавцы — сопротивлялись до последнего. Отбивались чем угодно — я заметил в руке одного воина, убитого выстрелом в упор, палку с примотанными ножницами для стрижки овец. Какая жалость, что такие отличные бойцы вздумали противиться тяжелой поступи цивилизации! Тем хуже для них, пленных мы не брали, из мужского населения Геок-тепе в живых оставались лишь рабы, которых определяли по кандалам на ногах.
Картина множества смертей не трогала мое сердце — оно, зачерствевшее на войнах в Европе, Азии, на Балканах, не забилось сильнее, нет. Но вид тысяч женщин с детьми на руках, в истерзанных платьях, с окровавленными ранами на телах, метавшихся в поисках спасения, привел меня в замешательство.
Ко мне бросились, охрана не справилась. Меня хватали за стремя, за ногу, целовали ее:
— Аман-ага! Аман-ага! — взывали ко мне со всех сторон женские рыдающие голоса.
Кругом все перемешалось — солдаты, шлепая сапогами по лужам крови, рыскали по крепости, уже приглядывая, чем поживиться или кому отомстить за погибшего друга. Вразнобой звучали выстрелы, мычал скот, заполошно кудахтали куры, дымились кибитки, подожженные или выстрелами, или мародерами, и над всей этой какофонией звучал несмолкаемые громкие женские стенания. И трупы, трупы — тысячи трупов тех, кто удумал сопротивляться русскому оружию!
— Войсковой старшина Верещагин! — окликнул я своего товарища. — Помнится, обещал назначить вас комендантом Геок-тепе. Приступайте!
Наш славный художник растерялся, схватился за газыри на груди:
— Солдаты барантовать* уже начали, сложно остановить. А женщины? Куда их девать? Выгнать из крепости? Насилия не потерплю, но не приставлять же к ним караулы!
* * *
Баранта — кочевой обычай, угон скота как месть за обиду или в возмещение ущерба, а также захваченный скот. В широком смысле — грабеж.
— А что с ценностями? Вы представляете, ваше превосходительство, сколько тут собрано добра⁈ — вмешался в разговор Гродеков. — Туркменки обожают золотые и серебряные украшения, их мужья украшают коней, как невест. Что тут начнется, когда это сообразят солдатики? Тут же миллионы закопаны. Про казаков вообще молчу…
Верещагин и Гродеков не ошибались: пока робко, с оглядкой, но солдаты уже шуровали в кибитках в поисках съестного и кухонных приспособ, резали баранов, сворачивали шеи курам. Если пустить на самотек, быстро начнется анархия, самовольное «хождение за зипунами». И прощай, отряд!
В глубине укрепления возвышался большой холм, по соседству с ним виднелось открытое пространство на возвышенности, у подножия которой стояла кала — укрепление из глины.
— На высотку поднять несколько пушек и оборудование гелиографа, — принялся раздавать я указания. — Назначить команды для захоронения трупов, а также для сбора оружия и провианта. Всех женщин с детьми — вот на тот холм, что рядом со старой крепостью. Офицерам наказать, чтоб берегли пуще глаза, насильников сразу под суд. А что касается ценностей…
Я замолчал, собираясь озвучить непростое решение. Офицеры моей свиты напряженно ждали. Пауза затягивалась.
Собираясь с духом, посмотрел на лица своих боевых товарищей. В них светилась радость от победы и… предвкушение? Или я ошибаюсь?
— Утром, господа, в войсках будет озвучен мой приказ. Отдаю город отряду на разграбление! На три дня!
Каразин Н. Н. «Штурм Геок-Тепе», 1889
Глава 20
Азию нужно бить по загривку и воображению
Первая ночь после штурма прошла… странно. Средневековые толстые стены с проломами стерегли редкие цепи часовых, их донимал густой трупный запах. Вздрагивали иной раз, когда в темноте раздавались выстрелы или взлетал к звездам сноп искр от загоревшейся кибитки. На несмолкаемый женский вой уже не обращали внимания —