— Да нет, Дмитрий Григорьевич, я по делу. По поводу одной заблудшей овечки.
Я напрягся.
— Если ты про Инес, то я уже сказал ей…
— Сказал, сказал, — перебил он, усаживаясь на лавку без приглашения. — Но ты послушай старика. Девка умная и мается она без дела.
— Варлаам, это шутка такая? — я упёр руки в бока. — С коих пор церковь нормально относится к тому, чтобы женщина лезла в лекарское дело? Ты же первый должен кричать, что «бабе дорога от печи до порога»!
Игумен почесал бороду, хитро прищурившись.
— Я тебе говорю не в нутре копаться, как ты любишь, кишки перебирать, — проворчал он. — А если обучить её на повитуху? Роды принимать. Жизнь дарить. Дело богоугодное, женское. Бабы наши, деревенские, мрут в родах часто. А эта… У неё руки чистые, ты ведь можешь её научить.
Я замер. А ведь старый лис дело говорит.
— Хм… — я потёр подбородок. — А ведь это мысль. Повитуха…
В итоге на следующий день, когда мои оболтусы собрались на занятия, рядом с Антоном, который испуганно косился на гордую испанку, сидела Инес — с грифельной доской на коленях и решимостью во взгляде.
— Тема сегодняшнего урока, — объявил я, стараясь не смотреть на её довольное лицо, — строение таза и предлежание плода. Инес, слушай внимательно. Спрос с тебя будет двойной!
* * *
А ещё через неделю мы отлили первое курмышское орудие.
Это была эпопея, достойная отдельной летописи. Фраза «первый блин комом» даже близко не описывала, то количество брака, шлака и мата, которое мы произвели, прежде чем из формы вышла хоть сколько-нибудь приличная заготовка.
Мы с Артёмом и Доброславом чуть ли не жили в литейке. Основная проблема была в охлаждении. Я бился над идеей отливки сразу с каналом ствола, чтобы потом не высверливать его неделями (станков-то у меня нормальных нет, только примитивные приспособы).
— Дмитрий Григорьевич, опять повело! — орал Доброслав, разбивая очередную форму.
— Знаю, что повело! Стержень охлаждать надо было лучше! Воду! Больше напора воды во внутреннюю трубку!
Как я уже недавно рассказывал, внутренний стержень, формирующий калибр, был полым. Через него во время заливки и остывания мы прогоняли воду. Это позволяло металлу кристаллизоваться изнутри наружу, делая структуру плотной и прочной именно там, где будет взрываться порох. А чтобы металл не остывал слишком быстро снаружи и не трескался, форму подогревали, обкладывая углями.
В итоге у нас получилось нечто среднее между тюфяком и бомбардой. Короткий толстый ствол, калибр — с хороший кулак. Стенки я, наученный горьким опытом трещин, приказал сделать толстыми, с запасом.
Когда мы вытащили эту чугунную уродливую чушку, очистили от формовочной земли и окалины, она показалась мне самой прекрасной вещью на свете.
— Ну что, — я похлопал по ещё тёплому боку орудия, — пора проверить на что ты способна.
Не став откладывать в долгий ящик, мы погрузили пушку на телегу и вывезли подальше от стен. В поле, к оврагу, подальше от глаз и ушей…
Народу собралось немного, только мои ближники: Лёва, Ратмир, Григорий и пара десятников. Артём и Доброслав суетились вокруг своего детища, устанавливая лафет, грубую колоду, скованную железом.
— Заряжай! — скомандовал я.
Порох у нас был трофейный, тот, что мы забрали из крепости мурзы Барая. Благодаря тому, что мы уже пару раз пристреливали тюфяки, я примерно знал сколько надо класть пороха. После этого закатили чугунное ядро и пыж из пакли.
Правда, рисковать я не стал. Для того, чтобы зажечь порох, я использовал свечу, оставив совсем немного воска и горящий фитиль. И хоть приходилось ждать, когда порох сдетонирует, но оно того стоило.
— БАБАХ! — земля дрогнула и облако густого сизого дыма заволокло овраг. Я посмотрел куда улетело ядро, на глаз оно подняло столб снега примерно в пятистах метрах от нас.
Когда дым рассеялся, мы увидели, что пушка стоит на месте, только немного откатилась назад.
Я подбежал к орудию. Горячее, но трещин нет.
— Увеличить заряд! — скомандовал я, чувствуя азарт. — Двойную порцию!
Никто спорить не стал. И вскоре раздался взрыв.
— БАБАХ! — от двойного заряда грохот был такой, что заложило уши. Ядро улетело ещё дальше, ломая кусты.
А сама пушка подпрыгнула, зарывшись «носом» в землю. Но выдержала!
— Отлично… А теперь тройную! — сказал я. Если выдержит, значит можно будет посылать письмо Шуйскому.
Мы засыпали порох… ядро, пыж. И снова ожидание, когда прогорит свеча.
Минута, вторая, треть…
— БАБАБААХ! — грохот был чудовищным. Грязь, щепки, куски металла взметнулись в воздух. И слава богу мы находились далеко в этот момент. Ведь иначе… даже не хочу об этом думать.
Когда всё стихло, мы осторожно выглянули из-за пригорка, за которым пережидали все прошлые выстрелы.
И на месте пушки дымилась воронка. Лафет разнесло в щепки. Саму пушку разорвало надвое. Казённая часть валялась в пяти шагах, а ствол, раскрытый розочкой, улетел в кусты.
Я подошел к развороченному металлу. От чугуна всё ещё шёл жар.
Сказать, что я не расстроился, ничего не сказать. В груди саднило разочарование. Я надеялся… Глупо надеялся, что сработает всё с первого раза.
— Что думаешь? — спросил меня Лёва, подходя и пиная носком сапога кусок разорванной казенной части.
Я присел на корточки, проводя пальцем по зернистому сколу чугуна. Структура была неплохой, но… недостаточно прочной для таких нагрузок.
— Что придется увеличивать толщину стенок в казенной части, — ответил я, поднимаясь и отряхивая колени. — Делать её «пузатой», как бутылка. И, возможно, стягивать ствол коваными железными обручами, пока он горячий. Как бочку. Железо держит удар лучше чугуна.
— Это ж сколько работы… — вздохнул Артём.
— Много. Но лучше так, чем она взорвётся и поубивает наших людей. — Я сделал паузу, и поднял кусок от пушки и обратился ко всем. — Собирайте всё железо, потом переплавим.
Глава 5
После первых стрельб во мне проснулся инженерный зуд. Хотелось всё бросить, запереться в избе и начать чертить пудлинговую печь.
— «Сталь, — стучало в висках. — Нужна сталь».
Я сидел над листом бересты, крутил в пальцах уголёк и пытался выудить из