27 ноября правительство ответило нотой, в которой говорилось, что расследование показало, что с финской стороны не было выпущено артиллерийских снарядов. Зато в тот момент учебные стрельбы имели место с советской стороны границы. С финской стороны всего в 800 метрах от границы в открытом поле у деревни Майнила произошел взрыв снаряда. Ввиду такой ситуации нельзя исключать, что был несчастный случай в ходе учебных стрельб на советской территории. Поэтому финская сторона отвергала протест Москвы и констатировала, что со стороны Финляндии не было предпринято никаких враждебных действий против Советского Союза. В отношении утверждения в русской ноте, касавшегося сосредоточения регулярных войск в непосредственной близости от границы с Ленинградом, подчеркивалось, что на финской стороне в непосредственной близости от границы размещены только пограничные войска, там не было артиллерии, дальность действия которой была бы достаточна, чтобы стрелять через границу. Даже если нет конкретной причины для отвода войск от границы, финское правительство тем не менее готово обсудить это предложение в том смысле, что войска с обеих сторон будут отведены на определенное расстояние от границы.
Правительство Финляндии с удовлетворением отметило, что советское правительство не имело намерения преувеличивать это дело. Чтобы не осталось двусмысленности, финское правительство предлагает, чтобы реальные факты были изучены совместно представителями армий обеих стран, дислоцированных на Карельском перешейке.
Нота поступила Ирьё-Коскинену вечером 27 ноября, поздно вечером того же дня он передал ее в Наркомат иностранных дел.
В ответ во второй половине дня 28 ноября Молотов вручил Ирьё-Коскинену резкую ноту. Она началась с замечания, что ответ финского правительства накануне был документом, который отражал враждебное отношение финского правительства к Советскому Союзу и ведет к опасной напряженности между двумя странами. Правительство Финляндии было обвинено во лжи, проявлении безответственности и издевательских комментариях в адрес жертв обстрела. Советский Союз отверг предложение о передислокации войск обеих стран на линию в 20–25 километров от границы. Такое предложение означало бы, что русские войска будут вынуждены отойти к окраинам Ленинграда, что совершенно исключено с точки зрения безопасности. Отказ правительства Финляндии отвести войска на расстояние до 25 километров от границы означает, что эти войска должны и дальше оставаться на своих нынешних местах дислокации, что представляет собой прямую угрозу Ленинграду. Нас обвинили в том, что инцидентом в Майниле мы продемонстрировали нашу готовность к несоблюдению Договора о ненападении, от положений которого Советский Союз теперь считал себя свободным.
Еще до того, как Ирьё-Коскинен получил указание о передаче ответной ноты правительства Финляндии, поздно вечером 29 ноября заместитель комиссара иностранных дел Потемкин передал ему ноту о разрыве дипломатических отношений с Финляндией. Когда Ирьё-Коскинен получил ее, то сообщил предъявителю, что ответ Финляндии неизбежен, и упомянул, что его правительство согласилось на односторонний отвод войск от границы. Потемкин пояснил, что решение советского правительства уже принято и что его задача состоит лишь в том, чтобы довести его до сведения своего правительства. В ночь с 29 на 30 ноября Ирьё-Коскинен, уже не получавший аудиенции у Молотова, передал ноту финского правительства в Наркомат иностранных дел.
Советская нота по инциденту в Майниле от 26 ноября была как по форме, так и по содержанию весьма умеренной, а предположение об отводе наших войск на Карельском перешейке от границы на 20–25 километров – поскольку советское правительство «хотело бы, чтобы такие возмутительные факты впредь не имели места», – вовсе не было невыполнимым. Но следующая нота советского правительства, ответ на нашу вчерашнюю ноту, была резкой и враждебной. Это показало, что правительство Советской России уже приняло решение.
Прочитав в газетах нашу первую ноту, я нашел ее приемлемой. Но сейчас, когда я ближе познакомился с точкой зрения большевиков, то, снова думая об этом деле, до некоторой степени понимаю злобу, сквозящую во второй советско-русской ноте. Советское правительство основывало свое заявление на информации Генерального штаба Красной армии, а поскольку мы не только утверждали, что эта информация необоснованная, но и указывали, что причиной могла быть неловкость советских войск, проводивших учения вблизи границы, это стало вопросом, затронувшим честь Красной армии. Русские к этим вещам относятся очень трепетно. Более того, советское правительство было право, утверждая, что предлагаемый нами равный отвод войск приведет русские подразделения в пригороды Ленинграда. Поэтому с нашей стороны разумнее всего было бы отвести наши войска от границы в одностороннем порядке, как мы предложили в нашей последней ноте, а выяснение инцидента в Майниле предоставить согласительной комиссии.
Однако неясно, добились бы мы чего-либо существенного отсрочкой на несколько дней, поскольку мы все равно были не готовы выдвигать новые предложения. А Кремль был полон решимости, невзирая ни на что, обеспечить соблюдение своих требований.
Однако был ли инцидент в Майниле организованной Советским Союзом провокацией, призванной привести к нарушению статьи 1 Пакта о ненападении, а именно «нарушению целостности национальной территории одной из двух договаривающихся сторон», и тем самым послужить основанием прекращения действия договора?
В насквозь злобной и лживой книге «Финляндия», вышедшей в Советской России в конце 1940 года, говорится о том, что премьер-министр Каяндер выступил в Хельсинки 23 ноября «с провокационной антисоветской речью, чуждой международной практике. Выступление премьер-министра Финляндии было явным сигналом к войне против Советского Союза. Не прошло и трех дней после подстрекательской речи Каяндера, как с финской стороны прозвучали первые выстрелы». За ней следовала публикация из шведской коммунистической газеты с рассказом финского солдата, взятого в плен неподалеку от Майнилы: «Солдаты, находившиеся на передовой – там была наиболее агрессивно настроенная группа, – решили послать большевикам привет: они произвели выстрелы, которые и дали повод к началу войны». Согласно переводу в «Правде», газета шведских коммунистов информировала, со ссылкой на рассказ финского солдата, что выстрелы не были произведены по приказу вышестоящего командования, но, «судя по всему, в Хельсинки уже были нацелены на войну». Вместе с тем газета сообщала, что в Финляндии раздавались голоса против разрыва переговоров, на этой позиции был также и Маннергейм.
В «Правде» грубо ругали Каяндера за упомянутую речь. По сути, она не содержала ничего иного, кроме того, что многократно предлагалось с нашей стороны. Однако в двух моментах могла разозлить русских. Во-первых, в ней было жестко заявлено, что ни на какие дальнейшие уступки мы не пойдем. Во-вторых, очевидно, существовали определенные формулировки, которые из уст представителя небольшого государства казались правителям великой державы оскорбительными: «Финляндия в отношении Советского Союза всегда проявляла дружелюбие и уступчивость, дальше которых независимому государству трудно пойти, не подвергая опасности собственную безопасность, – сказал Каяндер. – Финляндия не согласится на роль государства-вассала. Нас к этому не