Когда вы прилетаете сюда, то делаете это либо потому, что испытываете в чем-то недостаток, либо потому, что хотите чего-то дополнительно. На Земле есть все у всех, и у вас тоже есть все это. На Бордюре же можно встретить кого-то, у кого есть то, чего не хватает у вас, либо то дополнительное, чего вы хотели бы. Вы получаете это и улетаете, чувствуя, что Земля хорошее, безопасное место. Либо не получаете — и тогда отваживаетесь на окончательное погружение. И больше ни для кого никогда не имеет значения, счастливы вы или нет.
Я как раз ждал звонка, возвещавшего прибытие шаттла, когда Джадсон прибыл на Бордюр. Джадсон не имел к этому никакого отношения. Я даже не знал, что он прилетел на этом шаттле. Просто уж так получилось, что я оказался Старшим Офицером на Бордюре, к тому же, мне нравится встречать шаттлы. Мне нравится глядеть на людей, прилетающих сюда по самым разнообразным причинам. Они либо остаются здесь, либо нет — это уж зависит от причин их прибытия. Мне нравится смотреть, как они спускаются по пандусу, и гадать, зачем они прибыли сюда. У меня это неплохо выходит. Как только я увидел лицо Джадсона, то сразу же узнал в нем того мальчишку.
Рядом стояла кучка людей, тоже наблюдающих, как выходят прилетевшие. Большинство из них просто глядели на новичков, мрачные, неуверенные. Но парочку постоянных обитателей Бордюрного камня я сразу же отметил. Оба были Охотниками. Один из них тощий, с прилизанными волосами, по имени Уолд. Было понятно, чего он тут ищет. Другую звали Флауэр. У нее были продолговатые, широко посаженные глаза. По последним слухам, она спуталась с пограничником по имени Клинтон.
Но я тут же забыл об этом волке и лисе, когда узнал Джадсона и громко позвал его. Он уронил свой рюкзак и бросился ко мне. Схватил обе мои руки, крепко сжал их, в то время, как я невольно ударил его по ребрам.
— Я ждал тебя, Джадсон, — усмехнулся я.
— Ну, я так рад, что ты все еще здесь, — ответил он.
У этого парня были песчаные волосы, выпирающее адамово яблоко и настороженные глаза.
— Я здесь уже давно, — сказал я. — А ты разве не знал?
— Нет. Я… я хотел сказать…
— Не пытайся быть тактичным, Джад, — прервал я его. — Я здесь просто потому, что мне больше некуда податься. На Земле никому не нравятся такие смешные толстячки, как я, в эру красивых людей. А окончательно улететь я не могу. У меня левый уклон оси. Я знаю, что это звучит как-то политически, но на самом деле является дефектом сердца.
— Мне очень жаль. — Он взглянул на мою нарукавную повязку. — Ну, ты… По крайней мере, здесь ты Большой Человек.
— Всего лишь крупный, — отозвался я, похлопав по своей талии. — Надо мной Бюро Координации и полуэскадрон Охраны, которые покрывают здешний пирог глазурью. Я просто последняя проверка Улетающих.
— Да-а, — протянул он. — Не ценишь ты себя. Совсем не ценишь. Да вся эта космическая станция ждет, дашь ли ты Улетающему зеленый свет.
— Я всего лишь проверяющий, — повторил я, пытаясь преувеличенным смущением скрыть еще большее смущение. — Но на твоем месте, я бы вообще не волновался. Может быть, я ошибаюсь — мы должны провести еще кое-какие тесты, — но если я когда-либо и видел Улетающего, так это тебя.
— Привет, — раздался вдруг шелковый голосок. — Вы уже познакомились друг с другом. Прелестно.
Флауэр.
Было во Флауэр что-то неуловимое от змеи, гипнотизирующей своих жертв. Если брать по частям, то она была весьма средненькой девушкой. Глаза слишком длинные и такие темные, что, казалось, состояли из одного зрачка и слишком белого белка. Носик был великоват, а подбородок маловат, правда, что-то подсказывало мне, что в мире не существовало более идеальных губ. Голос походил на звучание виолончели. Она была высокой, с хрупкой, гибкой талией. И пружинно-стальными ногами. Но если собрать все это вместе, то захватывало дух. Хотя мне она не нравилась. И я тоже ей не нравился. Она никогда не разговаривала со мной, кроме как по делу, а дел у меня с нею практически не было. Она прожила здесь уже довольно долго. Тогда я так и не выяснил, почему. Но ей не нужно было улетать или возвращаться на Землю — хотя это в порядке вещей, ведь у нас было полно свободного места.
Позвольте мне сказать вам кое-что о современных женщинах и, в частности, о Флауэр, чего вы явно не могли бы знать, если, конечно, не такие же старые и объективные, как я.
Я всегда считал, что одежду нужно использовать для того, чтобы что-то скрывать. И пока одежда хотя бы в малейшей степени оправдывала это свое предназначение, люди в общем и женщины в частности постоянно устраивали суету вокруг чего-то под названием «врожденная скромность» — которой на деле никогда не существовало. Но до тех пор, пока люди зависели от погодных условий, этот миф продолжал жить. Люди обнажали то, к чему мир относился равнодушно, чтобы подчеркнуть интерес к остальному. «Скромность не такое простое достоинство, как честность», — было написано в одной старой книге. Потом одежда, как защита от воздействий атмосферы, начала путаться с одеждой, как украшением, моды приходили и уходили, и люди следовали за ними.
Но последние триста лет вообще уже не было никакой «погоды», как таковой, ни для кого, ни здесь, на станции, ни на Земле. Все больше использовалась одежда лишь для эстетических целей, и человеку оставалось лишь выбрать, что он собирается носить, если вообще собирается что-либо носить. Сережки и татуировки стали так же приемлемы на публике, как сорок метров переливающейся пласти-паутины или двухметровые прически.
Ныне большинство людей здоровы, хорошо сложены и красивы, так что есть на что посмотреть. Женщины же столь же тщеславны, как и всегда. У женщины с физическим дефектом — реальным или предполагаемым, — есть два пути: она может скрыть этот дефект чем-либо, сделанным столь искусно, словно это лучшее место для него,