— Интриги? Я думала, ты выше этого, инженер.
— Я менеджер, Надежда Андреевна. А менеджмент — это искусство управления ресурсами в условиях ограниченных возможностей. И если мой ресурс — это тщеславие генералов, я буду его пользовать.
Я посмотрел на запечатанный пакет.
— Пусть они боятся «чертова зелья». Пусть строчат приказы. Но когда Наполеон перейдет Неман, мои пушки будут стоять не в Нижнем Новгороде. Я найду способ доставить их туда, где они нужны. Даже если мне придется тащить их на собственном горбу.
Дурова встала, одернула мундир. К ней вернулась капля той бесшабашной энергии, которую я знал.
— Черт с тобой, Воронцов. Ты сумасшедший. Но мне это нравится. Я сделаю, что смогу. В штабе тоже не все молятся на Барклая. Найдется пара горячих голов.
Она надела мокрую треуголку.
— Только смотри, не переиграй. Бюрократия — зверь страшный. Она не кусает, она душит. Бумагой и чернилами.
— У меня есть противоядие, — мрачно усмехнулся я. — Пироксилин. Он отлично справляется с бумагой.
— Постойте, — я шагнул к двери, преграждая Дуровой путь. — Еще не всё.
Надежда Андреевна остановилась, взявшись за ручку. Вода с полей треуголки капала на паркет, оставляя темные кляксы.
— Чего ещё, Воронцов? Я и так везу в седельных сумках достаточно крамолы, чтобы меня разжаловали в рядовые.
— Рапорты — это бумага. Бумага, Надежда Андреевна, горит, теряется и идет на самокрутки денщикам.
Я вернулся к столу, открыл сейф — массивный, тульский, с хитрым замком, который мы сделали с Савелием Кузьмичом, — и достал оттуда тонкую папку. В ней не было официальных сухих отчетов на гербовых бланках. Там лежали схемы. Фотографии бы многое объяснили, но их у меня не было. Зато были зарисовки художника, которого я тайно возил на полигон. Детальные, страшные рисунки воронок, разорванных макетов, перекрученных стволов. И мои личные расчеты по логистике и тактике.
— Возьмите это, — я протянул ей папку. — Здесь не для Барклая. И не для интендантов. Это — для тех, у кого кровь в жилах, а не чернила.
Дурова взвесила папку в руке.
— Для кого?
— Вы знаете их лучше меня. Для молодых генералов. Для бешеных полковников, которые спят и видят, как бы не дать французу дойти до Смоленска. Для Кутайсова, для Ермолова… Найдите уши, которые готовы слушать не устав, а здравый смысл.
Я подошел к ней вплотную, глядя прямо в усталые глаза.
— Я понимаю, Надежда Андреевна. Всю армию нам не переубедить. Машину бюрократии лбом не прошибить, только шею свернем. Они хотят засунуть нас в резерв? Ладно. Пусть восемьдесят стволов гниют в Нижнем. Черт с ними. Временно.
— Ты сдаешься? — удивилась она.
— Я торгуюсь. Убедите их на малое. Выпросите, выгрызите, вымолите разрешение отправить на фронт одну батарею. Одну, Надежда Андреевна! Восемь стволов. Экспериментальную. Скажите им: «Пусть попробуют в деле, под присмотром штабных, чтобы убедиться в никчемности игрушки». Сыграйте на их скепсисе. Пусть думают, что отправляют нас на позор, на провал.
Дурова криво усмехнулась, пряча папку под мундир, поближе к сердцу.
— Хитро. «Дайте нам шанс обосраться», так? На это они могут клюнуть. Злорадство — сильный двигатель в штабе.
— Именно. Мне нужно только одно — оказаться на линии огня. Когда начнется замес, когда попрут колонны Наполеона, никто не будет смотреть на предписания министерства. Там будет работать только одно правило: если оно стреляет и убивает — тащи его сюда. Мне нужен прецедент. Первая кровь. А дальше армия сама затребует остальные пушки, и никакой Барклай их не удержит.
Она застегнула мокрый мундир на все пуговицы. Поправила перевязь.
— Я сделаю, Егор. Я стану твоим голосом, твоими глазами и твоей совестью в этом гадюшнике. Но помни… — она положила руку в перчатке на эфес сабли. — Инерция генеральских лбов — это тебе не броня кирасира. Это самая крепкая материя в мире. Её еще никому пробить не удавалось. Даже Петру Великому с трудом давалось, а уж нам…
— Мы не будем пробивать, — мрачно ответил я. — Мы будем прожигать. Пироксилином.
Она кивнула, резко развернулась, звякнув шпорами, и вышла в дождливую ночь. Я слушал, как удаляется цокот копыт моего вороного, пока шум ливня окончательно не поглотил его.
Я остался один. В кабинете пахло остывшим чаем, мокрой шерстью и бедой.
Ощущение катастрофы не отпускало. Наоборот, с отъездом Дуровой оно стало осязаемым, плотным.
* * *
И мы уперлись в тряпку.
Чтобы сделать пироксилин, нужна целлюлоза. Чистая, качественная целлюлоза. Хлопок. Мы пробовали лен, пробовали пеньку — получается дрянь. Нестабильная, влажная, с примесями, от которых порох начинает разлагаться и может рвануть прямо в казеннике. Нам нужен был длинноволокнистый хлопок. Тот самый, который везли из Америки, из Египта, из Индии.
— Континентальная блокада душит торговлю, — говорил Иван Дмитриевич ровным голосом, словно читал некролог. — Английские суда перехватывают всё. Французские таможни на границах шерстят обозы. Путь через Персию долог и опасен. Поставки встали.
— Но запасы! — взорвался я. — В России полно мануфактур! Ткацкие фабрики в Иваново, склады в Москве, в Ярославле! Они годами завозили сырье! Где оно?
— Там и лежит, — Иван Дмитриевич подошел к окну, глядя на мокрый плац. — На складах. У купцов. У перекупщиков. У гильдий.
— Так купите! — рыкнул я. — У меня есть векселя казначейства. Каменский подписал любые расходы!
— Не продают, — он повернулся ко мне, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе. — Ни за векселя, ни за золото.
— Почему?
— Ждут.
Он произнес это слово так, что мне захотелось кого-нибудь ударить.
— Чего ждут? Второго пришествия?
— Войны они ждут, Егор Андреевич. Настоящей, большой войны. Они же не дураки, газеты читают, слухи слушают. Они понимают: как только Наполеон перейдет границу, цена на сукно, на хлопок, на любую тряпку взлетит до небес. Армии нужны будут бинты, форма, палатки. И тогда они продадут. Втридорога. Вдесятеро.
Я смотрел на него и не верил ушам.
Мы тут жилы рвем. Люди падают от усталости у станков. Дурова скачет в ночь, ломая коней, чтобы выбить нам шанс сдохнуть за Родину не бессмысленно. А эти… эти сидят на мешках с хлопком, как драконы на золоте, и высчитывают процент прибыли на крови, которая еще даже не пролилась.
— Они прячут товар, — продолжал добивать меня Иван Дмитриевич. — По дальним лабазам, по подвалам. Официально — «запасов нет, мы разорены». Агентура докладывает: склады ломятся. Ткани гниют, но их держат. Искусственный дефицит.
Я встал. Медленно подошел к карте. Тула. Москва. Серпухов.
Без хлопка встанет химический цех. Встанет нитрация. Не будет картузов.
У нас будет восемьдесят пушек. Самых лучших в мире. Но стрелять им