Он грузно на неё опирался и смотрел мне прямо в глаза, ожидая ответа, а с такими людьми лучше не юлить, да я и не собирался.
— Да! Предлагаю! — ответил я. — Мы можем…
— Ничего мы не можем! — опять перебили меня. — Только не с тобой!
На этот раз это был не дед Архип, которого я уже мысленно обозвал дедом-рупором, а тот самый двухметровый детина с клюкой.
— Уезжай отсюда, парень, пока цел! Не примеряй на себя лавры Государственного Алхимика! — пригрозил он, разговаривая вполне грамотно, без коверканья, эканья и «эт самого». — Ты тут не выживешь! Только не с таким позорным даром, как у тебя!
Услышав его слова, мой помощник Виктор схватился за лоб трясущейся рукой и уставился на меня в панике. У нас был уговор: никому не рассказывать про мою касту «Ртуть и Меркурий».
Тогда как этот мужик узнал?..
Здоровяк вышел вперёд и смерил меня презрительным взглядом. Затем неуклюже поднялся на крыльцо мельницы и, опираясь на клюку, навис надо мной, как чёртова гора. Ну а потом достал из-за голенища сапога свёрнутую газету и развернул перед моим лицом.
Это была «Восточная Неделя».
Газету эту я никогда не читал, но в последние дни поездки проводник приносил её вместе с «Санкт-Петербургским Вестником». Газетка была мелкая, провинциальная, отпечатанная всего на четырёх страницах с парой чёрно-белых фотографий.
Не сводя с меня тёмных уставших глаз, мужик ткнул в страницу мозолистым пальцем.
— Ну! Видишь, малец? Или ты думаешь, что мы тут все безграмотные и буквы русские не разумеем?
А на странице газеты теми самыми русскими буквами крупно значилось:
НАПАДЕНИЕ НА ВАГОН ЛОМОНОСОВЫХ.
А чуть ниже уже подзаголовок:
'На вагон рода Ломоносовых напали колдуны.
Эксперты считают, что всё дело в позорном даре Ильи Ломоносова и ссылке в Пустырь. Расследование продолжается '.
Я дочитал подзаголовок и поднял взгляд на мужика.
— Ну и что. Ты, например, с клюкой ходишь, но не перестал быть человеком.
Мужик сощурился.
— Я ещё и кузнецом быть не перестал, молот держу такой, какой и трое не поднимут, — веско обозначил он. — А ты уезжай, ссыльный наследник. Не выживешь ты тут. И не защитишь никого, даже себя. А может, забыл ты, куда прибыл? Ты как речку с гнилым мостом переехал, так в Гнилом Рубеже и оказался. А законы тут суровые и земли далёкие. Чтобы тебя уважали, громкого голоса мало. Ты хоть заорись. Уважать тебя здесь будут только за дела.
Он сунул газету обратно за голенище сапога и так же неуклюже спустился с крыльца, а потом молча зашагал в сторону деревни.
За ним отправились и остальные, тоже молча.
Даже деду-рупору нечего было добавить.
Я не стал никого останавливать и что-то им доказывать. Посмотрел людям вслед и нахмурился. Если земли тут далёкие, а законы суровые, почему деревенские не переедут в другое место? Да хотя бы за речку. Зачем тут торчат, возле усадьбы?
Виктор дождался, когда все уйдут подальше, и только тогда с облегчением выдохнул:
— У-у-ф! Думал, растерзают вас, Илья Борисович, но обошлось! Значит, такова воля Башни Мер и Весов.
— Нет, это не воля Башни, Витя, — покачал я головой. — Это воля народа. Они юродивых не трогают.
Я спустился с крыльца и быстро направился в сторону усадьбы.
— Да что же вы такое говорите! Илья Борисович! — кинулся за мной Виктор. — Никакой вы не юродивый! Не повезло просто с рождения!
Тут он, конечно, был прав.
Мне не повезло с рождения, но слова кузнеца уже въелись в душу: «Чтобы тебя уважали, громкого голоса мало. Уважать тебя здесь будут только за дела».
У сожжённых ворот я резко остановился и посмотрел на Виктора.
— А когда моего рысаря должны доставить на станцию в Белогорске?
Помощник тут же почувствовал мой серьёзный настрой.
— Так завтра утром, Илья Борисович, — улыбнулся он. — Я уже распорядился о доставке. Привезут сюда вашего питомца в лучшем виде. Надеюсь, после этого народ не возненавидит вас ещё больше. К тому же, есть вероятность, что мост не выдержит его вес.
Я тоже улыбнулся.
Моему рысарю никакие мосты были не нужны.
Глава 12
Рано утром, ещё до рассвета, я перешёл мост и встал у дороги.
Прямо на границе Гнилого Рубежа.
Моего рысаря должны были доставить только через час, но я не смог усидеть в усадьбе. Виктора с собой звать не стал — не хотелось выслушивать его причитания и наблюдать нервное хождение туда-сюда.
С первыми рассветными лучами мимо меня проехала телега с впряжённой пегой лошадью уставшего вида.
На телеге ехал тот самый дед-рупор.
— Нате-ка! Барчо-о-онок! — крикнул он и широко заулыбался гнилыми зубами. — Решил усадьбу бросить да сбежать? Агась! Ножки только не смозоль без экипажа своего! Или тебя подвезти? Мы со Звёздочкой за сеном поехали! Ты хоть знаешь, что такое сено-то, Государственный Алхимик? Аха-ха-ха! Полугосударственный полуалхимик! Аха-ха! Ой, не могу-у-у! Помру со смеху!
Он расхохотался, довольный собственной шуточкой. Да ещё так громко, что я невольно поморщился.
Всё же громкодырый был дед до треска в барабанных перепонках.
И чувство юмора у него так себе.
Громыхая колёсами, телега проехала мимо, в сторону полей, а я остался стоять у моста. Правда, через десять минут не выдержал и нервно заходил туда-сюда, напоминая себе лихорадочного Виктора, но ничего не смог поделать.
Ещё через полчаса проехала другая телега.
На этот раз не пустая. В ней сидели три местных девушки, с граблями и корзинками. Управлял лошадью сурового вида мужик в косоворотке, широких штанах с заплатами и стоптанных сапогах.
Одна из девушек, заметив меня, засмеялась:
— Илья Борисыч! Ай да с нами на сенокос! Или вы лошадей боитесь?
— Какие лошади, Катька! Он даже грабли не подымет! —