Через три дня главного из тех, кто принес ей эту беду, – здоровенного детину нашли в переулке у Сенной. Сбил грузовик, номера заляпаны грязью и городской скверной. Шофер скрылся в ночи. В кармане у покойного, среди прочих вещей, нашли ключи. Не только от той самой доходки на Песках, но и от несгораемого шкафа, где хранились документы, рассказывающие совсем другую историю.
Николай в тот вечер позволил себе купить бутылку горячего чая и сидел с ней на своем мосту. Впервые за долгие месяцы он не чувствовал привычного леденящего холода внутри. Но когда мимо него, пошатываясь, прошел пьяный парень и, споткнувшись, толкнул его плечом, Николай даже не обернулся, не сказал ни слова. Раньше, в прошлой жизни, он бы обязательно вставил какое-нибудь замечание. Теперь – нет. Он экономил ресурс. Черствость была валютой, и он не собирался тратить ее по мелочи.
***
– Ты становишься эффективным, – заметил как-то старик, когда Николай пришел за новой партией монет. Он разложил перед ним три новые монеты.
– Я даже сократил тебе кредитную линию. Ты учишься экономить.
– Я становлюсь пустым, – отрезал Николай, забирая монеты.
– Это и есть высшая форма эффективности, агент. Ноль трения. Никаких лишних движений. Никаких лишних эмоций. Ты почти достиг просветления.
В ту же ночь, возвращаясь с Гороховой, Николай стал свидетелем драки в одном из дворов-колодцев. Двое крепких парней, явно под кайфом, избивали третьего, более тщедушного. Тот кричал, пытался прикрыться руками. Раньше, еще полгода назад, Николай, не задумываясь, бросился бы разнимать. Теперь он просто остановился в тени арки и наблюдал. Он анализировал траектории ударов, оценивал силу и выносливость нападавших, считывал их слабые места. Он работал. Когда все закончилось и нападавшие, сплюнув на распростертое тело, ушли, Николай подошел к избитому.
Парень, заливаясь кровью из разбитого носа, пытался подняться на локти.
– Хочешь, чтобы они получили по заслугам? – спросил Николай своим ровным, бесстрастным голосом судьи.
Парень, не разбирая слов, кивнул, искаженная болью гримаса на его лице была красноречивее любых клятв. Николай достал монету.
На следующий день оба обидчика оказались в больнице с идентичными переломами – сложный перелом правой руки и несколько поврежденных ребер. Врачи удивлялись – травмы были нанесены с такой точностью, словно кто-то отрабатывал приемы на учебных манекенах.
Николай в тот день впервые не пошел к своему мосту. Он сидел в своей каморке на дальней окраине, в пятиэтажке, которая доживала свой век, и смотрел в потолок, по которому расползались сырые пятна. Он пытался вспомнить, каково это – чувствовать боль другого человека. Не анализировать ее причины и последствия, не оценивать ее как улику, а именно чувствовать – той самой живой, ноющей частью души, что когда-то заставляла его рисковать жизнью ради чужих. Он концентрировался, вглядывался в себя, как в замутненное зеркало. Но внутри была лишь тихая, холодная удовлетворенность хорошо выполненной работой. И всепоглощающая пустота.
***
А потом пришла она. Молодая, не старше двадцати семи, с огромными серыми глазами, в которых застыл такой первобытный, животный ужас, что даже Николай на мгновение дрогнул. Она была без пальто, в одном легком платье, и вся дрожала.
– Мою дочку… – ее голос сорвался на первом же слове. – Ее… увели. Вчера вечером. Во дворе. Я… я отвернулась на секунду…
Она говорила обрывками, захлебываясь слезами и словами. Заявление. «Ждите трое суток». Трое суток. Ей казалось, что с каждым часом ее девочка отдаляется все дальше.
– Верните ее, – выдохнула она, и в этих двух словах был весь ее разрушенный мир. – Пожалуйста. Верните. Любой ценой.
Николай смотрел на ее дрожащие, белые пальцы, на искаженное страхом лицо и думал: «Слабый клиент. Эмоционально нестабильна. Показания ненадежны». Мозг, отточенный годами работы с жертвами, продолжал анализировать, сортировать, оценивать.
– Любой? – уточнил он, и его собственный голос прозвучал ему чужим, металлическим.
– Любой! – это был не крик, а хриплый выдох, полный такого отчаяния, что стекла в окнах, казалось, должны были задрожать.
Николай подбросил монету. Она, падая, звякнула о чугунную ручку скамьи с таким чистым, звенящим звуком, что на мгновение перекрыла все шумы города.
Девочку нашли через шесть часов. Целую, невредимую. Она сидела на скамейке в Таврическом саду и сосредоточенно ела эскимо. На вопросы растерянных оперативников она отвечала, что с ней был «добрый дядя», который купил ей мороженое, посидел рядом, а потом сказал: «Беги к маме», – и исчез.
А тех, кто ее увел, нашли в заброшенном доме на самой окраине города. Всех троих. Мертвыми.
Николай стоял в глубокой тени арочного проезда и наблюдал. Его не узнали. Он и не хотел. Стоял неподвижно, как тот самый сфинкс у его мосту, и вслушивался в собственную пустоту. Внутри не было ни радости, ни облегчения, ни даже той призрачной вины, что гложет по ночам. Лишь одно – холодное, гулкое, как эхо в брошенном колодце, ощущение власти. Власти над чужими судьбами. Он поймал себя на мысли, что сейчас, сию секунду, мог бы заставить весь этот город замереть в немом поклоне, стоило ему лишь захотеть. Это была уже не справедливость. Это была гордыня, чистая и отравляющая, как хорошо выдержанный яд. Легкая тень улыбки легла на его лицо.
***
Бар «Ангел» был всё таким же, старик, как всегда, перебирал свои монеты.
– Трое мертвы. Девочка жива, – сказал Николай спокойно, опускаясь на стул.
– Хорошая статистика, – кивнул старик, не глядя. – Ты нашел равновесие. Идеальный баланс затрат и результата.
Николай посмотрел на монеты, тускло блестевшие в сизом свете неона, и произнес то, что давно вызревало в нем, как нарыв.
– Я не инструмент, старик. Я – суд.
Тот впервые за вечер поднял на него глаза. В его старческих, выцветших зрачках что-то дрогнуло – это был ни страх, ни гнев, а нечто похожее на профессиональное любопытство ремесленника, увидевшего, как заготовка внезапно обретает собственную волю.
– Вот теперь ты по-настоящему опасен, Волков. Когда начинаешь верить, что отличаешься от тех, кого караешь. Они творили преступления из одних побуждений. Ты же из чувства долга, только скажи, какая разница для мертвеца?
– Я не караю из жадности или страха, как они! – голос Волкова впервые зазвенел. – Я делаю это потому, что должен! Кто-то же должен!
– Именно, – прошептал старик. – Ты возомнил себя тем самым "кто-то". Это и есть самый сладкий порок. Самообожествление.
Николай не ответил. Он встал и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним с тихим, окончательным щелчком.
На улице было тихо и пусто.