Вслед ей прилетело ещё одним апельсином – очень метко, как раз в спину. Апельсин оказался подгнившим, и оставил на дорогой ткани воздушного платья некрасивое пятно.
Мужчины поспешили следом за своей предводительницей, а я осталась стоять, сжимая кулаки и тяжело дыша.
Прошла минута или даже больше, прежде чем я услышала далёкий стук копыт по нашей дороге – это удирала Козима со своими слугами.
– Наверное, мы зря это сделали, домик, – сказала я на русском и точно так же, как Козима, спрятала лицо в ладонях.
Сделали мы это, однозначно, зря. И сейчас мне было стыдно и страшно, что я так сорвалась. Ладно, Ческа – даже если она заговорит, ей мало кто поверит. Кто тут верит крестьянкам? А вот Козиме… и её родителям…
Я обещала пожелать Марино спокойной ночи, но долго не могла зайти к нему в комнату, стояла на пороге. Дверь моей спальни бесшумно приоткрылась, и оттуда выглянул миланский аудитор. Посмотрел на меня и так же молча и бесшумно скрылся снова.
Только тогда я глубоко вздохнула и зашла.
– Твоя невеста приезжала, – сказала я сразу, прежде чем Марино успел что-то сказать.
Лицо у него, когда я появилась, просияло улыбкой, но после моих слов улыбка пропала. Он нахмурился и опустил глаза.
– Я её прогнала, – продолжала я, точно так же потупившись. – С ней были четверо мужчин, они все убежали.
– Не буду спрашивать, как ты заставила убежать четверых мужчин, – произнёс он сквозь зубы и поднялся из постели.
Он был в одной рубашке, скрывавшей его до середины бёдер, но без малейшего смущения принялся одеваться при мне, натягивая штаны и отыскивая поясной ремень.
– Ты куда? – спросила я дрогнувшим голосом.
– Поеду за ней, – ответил он, надевая куртку и шапку.
Он забрал и свою сумку, и вышел в коридор, не попрощавшись.
Такого я не ожидала и принять не могла.
Я выбежала следом и окликнула – жалобно, тоненько. Даже жалко.
– Марино… – позвала я так, словно сама тут умирала, и только он мог меня спасти.
Он был уже на лестнице и задержался, услышав меня. Посмотрел – как погладил взглядом, а потом стремительно взбежал по ступеням, подбежал ко мне и поцеловал. По-настоящему, в губы. Совсем как тогда, в сундуке, как ночью в саду… Дико, бешено, впиваясь в меня, вжимая меня в своё тело…
Я обняла его за шею, закрыла глаза, растворяясь в нём, в его молодости, в его жаркой пылкости… Но он уже разжал мои руки и хрипло шепнул:
– Мне надо вернуться. Надо успокоить её… чтобы… чтобы не навредила тебе.
Тут мне следовало вцепиться в него, кричать, умолять и плакать, что мне без разницы, навредит Козима или нет, выдаст она мой волшебный сад или промолчит, мне важно только чтобы он, Марино, был рядом. Но я не удержала. И ничего больше не сказала. И позволила ему уйти. Потому что… Потому что это был его выбор. И я знала, что даже если устрою тут светопреставление, он всё равно сделает так, как должен. А он должен жениться на Козиме. И это правильно. Потому что для него меня ещё не существует. А для меня он уже давно не существует.
Дверь внизу негромко хлопнула, через некоторое время раздалось лошадиное ржание, стук копыт, и стало тихо.
Медленно повернувшись, я обнаружила, что синьор Медовый кот опять выглянул из спальни. Я не успела ничего сказать, как он скрылся за дверью.
Что касается меня, я вернулась в комнату, где совсем недавно в постели лежал самый красивый мужчина в мире. Села на краешек кровати, посидела, а потом взяла подушку и зарылась в неё лицом, вытирая выступившие слёзы и вдыхая знакомый запах.
Глава 8
Жизнь снова потекла, как раньше. Неспешно и в то же время не в безделье. На вилле собирали ягоды и фрукты, варили варенье, принимали заказы и отправляли готовые партии сладостей. Сахара было ещё достаточно, и я не волновалась о том, что надо пополнить его запасы. Впрочем, сейчас я ни о чём не волновалась. Ни о том, что Козима обвинит меня в колдовстве, ни о том, что аудитор по-тихому съехал – на следующий день после того, как я проводила Марино.
Ничего не сказал, не попрощался, просто исчезла его лошадь и его вещи, а на столе в моей комнате остались лежать пять флоринов.
– Что произошло? – недоумевала Ветрувия, когда мы по вечерам, выкупавшись после трудового дня, пили отвар мяты и мелиссы и намазывали ломтики сыра свежим вареньем. – Почему они все разбежались? Признавайся, ты их прогнала?
– Нет, – отвечала я безразлично, глядя на солнце, которое золотилось в кронах деревьев, идя на закат.
На меня напала какая-то странная апатия. Всё безразлично, всё неважно… Что было, что будет…
Я не знала, что будет. Но точно знала, что не пойду на свадьбу Марино и Козы. Просто не смогу это видеть. Может, и правда – бросить всё и уехать? Потому что я никогда не попаду домой… Сад никогда не отпустит меня…
На третий день моих сердечных страданий объявился миланский аудитор. Я увидела его неожиданно, когда вышла из-за деревьев, таща на голове корзину с грушами.
– Добрый день, синьора, – поздоровался со мной синьор Кот и даже снял берет.
– Добрый день, – отозвалась я. – У вас всё хорошо? Вы так неожиданно уехали…
– У меня всё замечательно, – отозвался он, – благодарю. А вот у вас дела не очень, как я погляжу.
– С чего это? – спросила я безразлично. – Смотрите, какие груши уродились. Одна к одной, как на подбор.
– Груши-то хороши, – признал он, – но мне поступила жалоба от синьора Барбьерри в интересах его дочери, девицы Козимы. Она обвиняет вас в нападении и членовредительстве, а ещё в колдовстве. Говорит, что вы приказали деревьям напасть на вас и читали при этом ведьмовские заклинания.
Прежде чем ответить, я сняла корзину с головы и поставила на землю, а потом пожала плечами.
– Врёт, конечно, – сказала я. – Из ревности, что её жених, Марино Марини, предпочел меня.
– Всё-таки, предпочёл? – Медовый Кот так и впился в меня взглядом.
– Вы же сами всё поняли, синьор. Я его люблю. Он… не знаю. Но он заботится обо мне.