– Занха заплатил, а пришёл ты?
Он пожал плечами и улыбнулся.
– Что это за душевные беседы? Что это за произвол, вообще – продавать бедных женщин? Это такой закон? – начала я горячиться.
– Нет, это не закон, – объяснил Марино. – Но во многих тюрьмах надзиратели продают женщин заключённым, горожанам. Тем, кто готов заплатить за ночь с женщиной.
– Какая мерзость!
– Поэтому в Сан-Годенцо стараются не отправлять женщин в тюрьму. Домашний арест, монастырь… Сегодняшний случай – такого в нашем городе ни разу не было.
– Аудитор постарался, – сказала я мрачно, доставая коврижку и впиваясь в неё зубами.
После кулинарного соревнования и после всех волнений я была голодная, как волк. Но маэстро положил еды вдосталь. Хватит и сегодня поесть, и позавтракать нам с Марино.
– Да, синьор Банья-Ковалло постарался, – подтвердил он. – Посмотрим, что врач скажет о яде, которым отравили Козиму.
– Как, кстати, она? – спросила я, после секундной заминки.
– Ей лучше. Не умрёт.
– Была уверена, что не умрёт! – фыркнула я. – Я не о том. Как она отнеслась к тому, что ты проведёшь ночь здесь? Со мной?
– Тебе надо думать не об этом, – ответил он. – Если поела – отдыхай. Завтра предстоит трудный день.
– Не представляю, что смогу уснуть, – вздохнула я, убирая в корзину остатки еды и закрывая их тканью. – Неужели, Занха заплатил пятьсот флоринов?!
– Ну, не совсем, – улыбнулся Марино.
– Ты заплатил, – догадалась я. – Спасибо.
Я сказала это искренне, от всей души. Марино посмотрел на меня, потянулся рукой, словно хотел погладить по голове, но в последний момент передумал, руку убрал и сел ко мне спиной. Я тоже села к нему спиной, привалившись к нему. Так мы и сидели какое-то время, глядя в противоположные стены, соприкасаясь затылками.
Было тихо, немного душно, потрескивала свеча, колыхаясь от сквозняка оранжевым язычком пламени.
– Скажи, что всё будет хорошо? – попросила я.
– Всё будет хорошо, – тут же отозвался Марино.
Утешил. Но это было не то. Помолчав, я снова спросила:
– Скажи, что ты в это веришь?
– Я в это верю.
Но я всё равно была не довольна.
– Скажи… – договорить я не успела, потому что снова тяжело лязгнула входная дверь.
Послышался голос надзирателя Якопо:
– Сюда, пожалуйста… Осторожнее, синьор…
Марино тут же вскочил, отчего я чуть не упала спиной на перину, потеряв опору. Он быстро пересел на скамеечку, подальше от меня, но скамеечка оказалась хлипкой и рухнула под ним.
Я не удержалась и захихикала, но он тут же предостерегающе прижал палец к губам, приказывая мне молчать, а сам встал к стене, скрестив руки на груди. Я тоже поднялась. Мало ли кого там тащит этот мерзавец Якопо.
Светлое пятно от фонаря приближалось, и вот уже перед решёткой стоит надзиратель, а за ним показался синьор Барбьерри.
– Вы-то здесь зачем?! – воскликнула я, и тюремное эхо подхватило мой голос.
Барбьерри мазнул по мне взглядом и посмотрел на Марино исподлобья.
Адвокат ничего не спросил, ничего не сказал, и повисла тягостная пауза.
– Зачем вы здесь, синьор Марини? – спросил, наконец, Барбьерри, не ответив мне. – Вы – мой зять! Мало того, что защищали её в суде, так ещё и сюда притащились?!
– Ещё не зять, – напомнил Марино.
– Может, и не собираетесь им становиться? – огрызнулся Барбьерри.
– Все договорённости в силе, если вы сами не захотите от них отказаться, – сказал Марино спокойно. – Вы пришли за этим? За подтверждением обязательств? В который раз вам отвечаю: в назначенное время я женюсь на вашей дочери. А сейчас не мешайте мне выполнять свои рабочие обязанности.
– Рабочие обязанности? Это так называется? – Барбьерри не сдержался и со злобой посмотрел на меня. – Лучше бы вы бросили это гиблое дело, Марини, прежде чем окончательно испортите себе репутацию, – сказал он. – Её всё равно признают виновной. И всё равно сожгут. Все доказательства против неё!
Я невольно всхлипнула, и предательское эхо подхватило мой всхлип, сделав его особенно жалким.
– Нет никаких прямых доказательств, – возразил Марино спокойно. – Идите домой. Пока я здесь, вам надо позаботиться о вашей дочери.
– Это ты должен о ней заботиться! – почти выкрикнул Барбьерри.
– После свадьбы так и будет, – Марино был по-прежнему невозмутим. – А пока синьорина Козима находится под вашей опекой и защитой. Идите домой, синьор.
– Чтобы ты знал! – Барбьерри чуть ли не кинулся на решётку. – Нашли яд! Обыскали дом этой ведьмы и нашли яд! Тот самый, которым отравили Козиму!
– Неправда… – дрожащим голосом сказала я.
– Всё так и есть! – бросил он мне в лицо. – И твои родственники дали показания против тебя. Все!
Все? Неужели, и Ветрувия?.. Впрочем, если так поступили со мной, представляю, что могли сделать с ними… Если не сделали, то, наверняка, угрожали…
– Что за яд? – спросил Марино и спросил, вроде бы, небрежно, но я сразу заметила, как дрогнули его ресницы.
– Египетский персик, – ответил Барбьерри хмуро.
– Какой персик? – воскликнула я. – О таком яде я и не слышала!
Барбьерри хмыкнул, показывая, как он мне верит.
– Египетский персик трудно изготовить, не всякий сможет, – сказал Марино.
– Она – дочка аптекаря! Она и не то изготовит! К тому же, у неё дома нашли алхимические приборы! Всё ясно, как день!
– Это не алхимические приборы! Это обыкновенные весы! – возмутилась я, но Барбьерри на меня даже не посмотрел.
– И у неё в саду растут персики, – продолжал он уже спокойнее. – Так что дело решённое.
Марино молчал, задумавшись.
– Предлагаю выход, – сказал синьор Барбьерри, и было видно, что это предложение даётся ему с огромным трудом. – Якопо не будет против. Мы устроим побег, лошади уже ждут. Со своей стороны я готов дать этой… синьоре Фиоре двадцать тысяч флоринов. Пусть уезжает сейчас же и никогда не возвращается.
У меня замерло сердце. Замерло, а потом рухнуло, как с огромной высоты. Хотя росту во мне – всего сто шестьдесят пять сантиметров.
– А у вас уже и лошади наготове? – спросил Марино насмешливо, и я с надеждой встрепенулась. – Благодарю за