– Что за варварство? Какая дикость! – перепугалась я, но повар посмотрел на меня с ещё большим испугом.
– Да что вы такое говорите, синьора! – воскликнул он шёпотом. – Это же вернейшее средство выявить правду!
На этот счёту меня было своё мнение, но вряд ли я могла сейчас что-то изменить.
Сколько человек сможет простоять неподвижно? Три часа? Четыре? Сутки?.. Я понятия об этом не имела. Но время пошло, и теперь оставалось только ждать. Зрителей было много, но они всё время менялись. Кто-то убегал по своим делам, через пару часов возвращался. Судья пообедал, не сходя с рабочего места, и отлучился в полдень «поспать часок, пока жара». Я сгрызла кусок хлеба и сыра, поделившись с маэстро Зино, а поединщики стояли. Неподвижно, молча, не опуская рук.
Я вдруг подумала, что если руки подняты – это тоже плохо. Это вредно, это опасно для здоровья… Но часы на ратуше отсчитывали час за часом, и никто не желал уступать.
– Двадцать тысяч! Двадцать тысяч!.. – время от времени напоминал Барбьерри.
Ближе к вечеру синьор Обелини начал зевать, меня тоже клонило в сон. Сейчас бы на виллу «Мармэллата», чтобы банька горячая, а потом в свою комнату, где на окнах белые занавески… И чтобы вечер был нежно-медовый, напоенный запахом трав и ягод, нагретых за день солнцем…
Но я запрещала себе даже думать об этом.
Потому что мой рыцарь продолжал отстаивать мою честь, мою жизнь – отстаивать в буквальном смысле слова.
Но это безумие… средневековье и безумие…
Иногда я вставала и прохаживалась вокруг своей скамейки, чтобы размяться.
А вот Марино стоял неподвижно. Даже не шелохнулся. Как можно стоять столько времени, когда даже сидеть столько времени не получается?!.
Но синьор Фу тоже стоял. И лицо у него было торжественно-мрачным. Похоже, он был намерен, и в самом деле, упасть замертво, но не проиграть. Только на синьора Фу мне было трижды «тьфу». А вот Марино…
День подошёл к вечеру, стало смеркаться, принесли свечи. Судья клевал носом, и когда ударил вечерний колокол, сладко захрапел. Только зрителей меньше не стало, наоборот – прибавилось. Теперь они лезли даже в окна. Не знаю, на чём или на ком они стояли, но даже окна были заняты головами в три этажа. Похоже, все хотели досмотреть представление до конца. Я слышала, как опять делали ставки – кто выиграет, кто проиграет, и сколько это будет продолжаться.
Время шло, и после полуночи мне стало казаться, что этот кошмар никогда не кончится. А может, это всё не наяву? Всё мне снится? А на самом деле я у себя в квартире, что осталась от бабушки… И на полке стоят баночки с вареньем…
Я встряхнула головой.
Надо же, чуть не задремала.
Но спать нельзя.
Потому что Марино продолжал стоять. И поспать ему точно не удастся. Даже в туалет не сходишь… Когда это закончится? Когда закончится?.. Закончится ли когда-нибудь?..
Мне очень хотелось посмотреть ему в лицо, но он стоял спиной ко мне, и я боялась его отвлечь. А может, наоборот, надо с ним поговорить? А если не разрешат?..
Я слышала, как переговариваются любопытные, слышала сопение синьора Фу, тяжёлые вздохи маэстро Зино, который боялся глаза закрыть, чтобы противник не обманул в который раз, ещё слышала бормотание Барбьерри, который шептался о чём-то с зевающим Обелини, но почему-то видела совсем не зал суда, а свою усадьбу «Мармэллата». Мы с Марино шли по саду, держась за руки, и апельсиновые деревья тянули к нам ветки, на которых висели плоды – как маленькие оранжевые солнышки…
От дикого многоголосого вопля я чуть не свалилась на пол.
Всё-таки задремала!..
Испуганно вскочив, я увидела прямую, стройную фигуру Марино. Он стоял, как каменный столб. А на полу перед ним лежал синьор Фурбакьоне, раскидав руки и ноги.
– А! Что я говорил! – орал маэстро Зино в полном восторге. – Вернейшее средство! Марино Марини – герой! Сегодня всем выпивка бесплатно!!
Судья вскочил, хлопая спросонья глазами, и заорал ещё громче:
– Обвинения сняты! Зино! Мне столик возле окна!..
Каким-то образом мы с Марино оказались рядом, и я не могла вспомнить – я к нему подбежала, или он схватил меня за руку. Но мы были вместе, совсем близко, и наши пальцы переплелись. А потом он схватил меня за талию, потому что толпа просто-напросто вынесла нас на площадь, и я бы сто раз потерялась по дороге, если бы он меня не держал. Крепко-крепко.
Вокруг кричали, шумели, смеялись и пели, а я видела только лицо моего рыцаря – усталое, осунувшееся, но он улыбался мне и смотрел ласково.
– Сумасшедший!.. – только и сказала я.
В меня с налёта врезалась Ветрувия, сгребла в охапку и сделала то, чего не осмелился Марино – расцеловала меня в обе щеки раз десять.
– Как я рада!.. Как рада!.. – кричала она мне в ухо, потому что иначе в таком шуме я бы её не услышала. – Я не успела! А я так торопилась!.. Красавчик велел мне быть в суде вместе с Ческой, а остальных держать, чтобы носа не высовывали!.. Но этот дурак Пинуччо что-то взбрыкнул! Из-за него провозилась!..
– Марино сказал прийти тебе и Ческе? – крикнула я ей в ответ, взглянув на своего адвоката, который с невозмутимым лицом тащил меня через толпу.
Собственно, тащил уже меня и Ветрувию, иначе нас точно бы затоптали.
– Да! Сказал, чтобы рассказали всё, как было! И чтобы Ческа точно пришла! Но зачем? Она же там, наверное, наговорила гадостей!.. Змея проклятая!..
– Наговорила, – сказала я, снова посмотрев на Марино – взволнованно, с благодарностью.
Значит, он предусмотрел даже это. Знал, что обязательно появятся монахи, что нужны будут показания Чески, как меня выловили из реки… Ну что за умница этот мужчина!..
Людское море внесло нас в остерию «Чучолино э Дольчецца», и вскоре я сидела прямо на стойке, за которой носился маэстро Зино, соображая быструю закуску, а Марино стоял рядом, принимая поздравления и чокаясь со всеми кружкой, в которой была вода, а не вино.
Откуда-то появились музыканты, зазвучали скрипки и флейты, и Фалько запел звонким, как самая звонкая флейта, голосом, приплясывая и размахивая шапкой, а Ветрувия выскочила танцевать с ним, стуча каблуками новых туфель. Кружева