Эва больше не сомневалась, что прабабушка Элен или … Алена… она осторожно произнесла это имя шепотом и почувствовала как мороз пошел по коже… прабабушка Алена… Разве она бы стала носить кулон со львом и передавать его дальше, если бы лев был символом беды, а не ее спасения? Эва не знала как такое могло произойти, но чувствовала, что наконец нащупала хрупкую правду о себе и своей семье.
Она еще немного посидела у камня. Холод постепенно уходил из ладоней, словно камень принял ее прикосновение и больше не отталкивал. В этом было что-то неожиданно простое: не мистическое, не пугающее, а в чем-то даже бытовое. Как будто она наконец узнала этот замок также, как и он узнала ее.
Эва медленно встала и подняла кулон со львом. Теперь она знала, что сам по себе он не был ни злом, ни добром. Лев был символом силы, которой можно управлять.
Эва шла обратно по коридорам уверенно и впервые без страха и сомнений. Возле комнаты с органом она приостановилась, вновь погружаясь в низкие вибрирующие звуки. Музыка стала тише и сакральнее. Замок больше не казался враждебным. Он был сложным, тяжелым, полным слоев и при этом он впервые был абсолютно честным.
Возле двери она остановилась, прислушиваясь к себе и своему сердцу. Внутри не было ни восторга, ни страха, ни желания немедленно с кем-то поделиться. Было ощущение собранности и цельности. Как если бы что-то, расколотое на мелкие кусочки, наконец встало на свои места и собралось в красивую картину. Орган звучал низко, неровно и в его глухих, тянущихся нотах не было торжественности, только сосредоточенность и ожидание. Орган не играл. Он спрашивал. И Эва уже знала ответ.
Она остановилась в дверях зала и приоткрыла дверь. Свечи горели неровно, отбрасывая на стены дрожащие тени. Федор сидел спиной к ней. Она не видела, как его пальцы касаются клавиш клавиатур и переключают регистры, но слышала, что именно он вкладывает в музыку этой ночью. Мелодия рождалась здесь и сейчас. Это было новое звучание, не из памяти и не из прошлого. Эва подошла ближе.
– Ты никогда так не играл, – сказала она тихо. – И это не Амброжевский.
Она сделала паузу.
– Это ведь твоя музыка…
Федор не сразу обернулся. Музыка еще несколько секунд продолжала звучать, словно объединяя их двоих и связывая чем-то невидимым. Федор наконец убрал руки с клавиш.
– Я сам не знал, что так могу, – сказал он. Голос звучал в тишине огромного зала отчетливо и больше невозможно было ни за что прятаться.
– Оно как-то… само нахлынуло.
Он повернулся и их взгляды встретились. Эва чуть улыбнулась кончиками губ. В этом взгляде не было флирта, или уверенности, или обещания. В нем было гораздо больше. Это было узнавание и странное совпадение. Словно они только что впервые наконец увидели друг друга. И ей стало неловко из-за откровенности и тишины этого момента.
Эва быстро поправила волосы и коснулась клавиш сама.
– Здесь что-то не так звучит.
– Если ты намекаешь, что я фальшивлю, то ты ошибаешься, – рассмеялся Федор, разрушая интимность мгновения. – Но какая-то труба в органе и правда подгуживает, но пока не могу найти причину.
– Ты же профессионал? – улыбнулась Эва.
– Здесь более шести тысяч труб. Ты когда-нибудь была внутри органа? – Он внимательно посмотрел на нее и чуть прищурил глаза: – Поможешь найти гудящую трубу? А я тебе потом устрою персональную экскурсию среди труб и покажу, чем отличается звук деревянных от металлических.
Федор провел ладонью по дереву корпуса и вдруг нога его случайно задела клавишу ножной клавиатуры. Орган издал резкий протяжный крик.
– Почти как человеческий, – удивилась Эва.
– Да, все помнит, все знает, только рассказать ничего не может. – Он нажал клавишу на средней клавиатуре и, прежде чем она успела отдернуть руку, накрыл ее пальцы своими. Эва почувствовала, как от его прикосновения по коже побежали мурашки, и отвернулась, чтобы не выдать смятения вспыхнувшей краской на лице.
– Просто держи эту клавишу нажатой пока я не скажу “стоп”, а я буду искать трубу, которая дает такое гудение.
– Среди шести тысяч? Это же можно до утра искать!
– Я знаю в каком она регистре. Давно хотел заняться, но раньше у меня не было такой помощницы.
Он открыл небольшую дверь в корпусе органа и, улыбнувшись Эве одними кончиками губ, скрылся внутри старинного органа. Она осталась одна перед величественным инструментом и почувствовала себя снова совсем маленькой. Как он управляется сразу с тремя верхними клавиатурами, со всеми этими регистрами, с ножной клавиатурой? Как он может управлять этим всем одномоментно и позволять из этих точных почти инженерных движений выходить чудесной вдохновляющей или плачущей музыке?
– Скажи, если устанешь, – донеслось изнутри органа. Эва чуть сильнее нажала клавишу и заметила как побелела от напряжения фаланга пальца.
– Держу.
– Еще чуть-чуть, Эва.
– Я держу.
– Нашел! Нашел нужную трубу! С ней что-то не так…
– Что с ней?
– Не понимаю… Воздух идет с задержкой, вибрация ломается внутри. Что-то мешает, но не могу добраться туда.
– У меня затекла рука, могу поменять и держать другой?
– Наверное, уже можешь отпускать. Что-то застряло внутри. Иногда при реставрациях инструмента забывают внутри кусок тряпки. Оставляют ветошь чтобы заглушить трубу на время и забывают потом вытащить.
– Как хирурги во время операции?
– Вроде того.
– Если хочешь посмотреть орган изнутри, иди сюда.
Внутри инструмента было темно и тесно. Дерево пахло стариной и пылью. Молчали ряды металлических труб, не звучали огромные деревянные. Не издавали ни звука изящные небольшие трубки, умеющие имитировать звуки флейты или колокольчиков. Орган дышал собственной памятью и было ощущение чего-то вечного и живого.
Эва на мгновение замерла, давая глазам привыкнуть, и потом шагнула глубже. Федор стоял внутри, согнувшись среди труб. Его взгляд был сосредоточен, он пытался извлечь застрявший в большой деревянной трубе неизвестный предмет, мешавший ровному звучанию. Он подал Эве руку, помогая добраться в темноте к нужному месту и передал телефон с включенным фонариком:
– Посвети