Над Полынным как ни в чем не бывало пели птицы, жужжали трудолюбивые шмели, косцы с веселой перебранкой собирались на луга. «Вот так утопнешь, и никто тебя не пожалеет, не поможет», – подумал Флоренций, растягиваясь в изнеможении на сухом, еще не прогревшемся песке. Руки и ноги дрожали, в голове шумело грозное течение. Через четверть часа он пришел в себя, встал, не спеша вытерся загодя припасенной холстиной, надел отсыревшее под росистым кустом платье и зашагал к дому. Одна отрада: Фирро приятно согревала грудь.
Зинаида Евграфовна и Семушкин уже сидели за завтраком, Флор буркнул, чтобы его не ждали к трапезе, и проскользнул к себе. Утро свернулось быстренько и без следов. Наметившийся на сегодня визит Янтарева взбаламутил всю усадьбу от самой помещицы до последней ледащей девки. Накануне барский дом заново выдраили, начистили, замыли, навощили, как будто намеревались продавать. Донцова принарядилась, челяди тоже велела напялить праздничные одежи. Вышло не хорошо и не худо: сразу видно, что гостя ждали во все глаза. Самое главное – Зизи умудрилась под благовидным предлогом спровадить Михайлу Афанасьича. Флоренций даже знать не желал, куда именно, лишь бы не многословил в присутствии нового заказчика.
Ипатий Львович объявился сразу после завтрака. Он оказался дородным сивобородым господином с густым басом, облысевшим, зато бровастым. Лоб блестел, богатые соболя изгибались, подрагивали, по очереди приподнимались и опускались – в общем, не лежали побитыми тушками, а исполняли непростой танец. Круглые чернющие глаза с солидными летами не обзавелись высокомерием либо умудренностью, а любопытствовали с совершенно мальчишеским озорством. У местного богатея наличествовал изъян, о котором прежде не упоминалось: правая рука высохла, он держал ее согнутой и все время перебирал маленькими детскими пальцами. Платье для визита выбиралось без спеси, отнюдь не парадное – черный саржевый редингот и полосатые панталоны с выдавленными коленями. Серый жилет с простыми пуговичками наводил на мысли о стряпчем либо счетоводе, но никак не удалом заводчике с солидной кубышкой.
При первом же взгляде на него Листратова обуял замешенный на разочаровании скептицизм: нет, не злодей. Ни толики хищнического, всеядного или сорвиголового, если пользоваться характеристиками Зизи. В Полынное пожаловал человек в коробочке – в собственном мирке, который он возил повсюду с собой. Не таковы разбойники, не при тех бровах, не с теми унылыми скулами, без той слабосильной челюсти. Наука физиогномика, или прозопомантия, учила иначе. По всему выходило, что художник ошибся в своих предположениях, но надлежало покопаться глубже.
Зинаида Евграфовна, разряженная, как на бал, не пожелала слушать отпирательств и потащила гостя к столу.
– Что же вы, и так видимся раз в три лета, а тут еще желаете спешкой отговориться, – пеняла она.
– Да я не любитель… Здоровьем не крепок, едок из меня аховый, а угощеньем побрезговать – хозяев обидеть. Так что не обессудьте.
Донцова растерялась, закудахтала:
– Хоть чаю-то, чаю извольте.
– Что ж, если без этого никак, то посижу с вами за столом, однако попрошу не чаю, а молока.
Степанида с вытянувшимся лицом по привычке метала лакомства, по столовой плыли ароматы окороков и выпечки, но застолье не задалось: Янтарев мертвел деревянным лицом, подрагивал рукой с белым стаканом, изредка касался его губами, но молоко не убывало. Флоренций предпочел дать право бенефиса опекунше, молчал, наблюдал. Та же распиналась про урожай, про разбитую дорогу, которую власти взялись чинить, да увязли на первой же версте, про прошлогодний падеж скота. Про жуть она не заикалась, и без того над скатертью с нетронутыми яствами витал прохладный ветерок. Ипатий Львович слушал и вежливо кивал удивительными бровями. Зизи выдохлась вальсировать речами в одиночку и просительно взглянула на воспитанника. Он вступил на сцену, как и случалось у отлично спевшихся гастролеров:
– Вы известили меня, любезный Ипатий Львович, что намерены сделать заказ. Позвольте узнать, каков предмет?
– Предмет таков: я желаю заказать надгробие своему единственному и лучшему другу Димитрию Ивановичу Обуховскому и его покойному сыну Ярославу Димитриевичу.
Ваятель едва не ахнул. Вот как! Вместо злодея перед ним явился филантроп… Или все же злодей, кто хотел откупиться от греха дорогим мемориалом?
– А… Где упокоился господин Обуховский? – полюбопытствовал он вроде как о неважном.
На самом же деле вопрос был опасным. Самоотверженцев запрещалось отпевать и хоронить в церковной ограде, а лежать в неосвященной, необерегаемой земле – это реприманд. Во-первых, страшно, хоть Листратов и не больно чтил потусторонние сказки. Во-вторых, как-то непочетно для дворянина. В-третьих, обидно просто по-человечески, будто рядом с прочими не досталось места, будто оный – непроверенный покойник, ненадежный.
– Отпел его батюшка Ксенофонт, отпел и совершил погребение как положено. Взял грех на душу. – Янтарев опять пошевелил пальцами сухой руки, и стало ясно, что за грех приходскому попу перепала немалая мзда.
– А как же теперь будет с… с синодским господином?
– А все равно. Он вроде и не спешит ехать. Думается мне, что скоро станет не до него. А нам надо поспешать управляться с земными делами. Если получится.
– Не до него? – Ваятель с сомнением покачал головой.
– Ежели прибудет, тогда и будем решать. Недосуг месить пустое.
Флоренция заинтересовал такой подход: не тяготиться тем, чего еще не случилось, не торопыжничать. Сам он так не мог, да и Зизи не могла. Вечно что-то нерешенное кружилось в их головах, достраивало сегодняшнее до разных будущностей, тревожилось несбывшимся, печалилось о ненасущном. Наверное, оттого и богатей в их уезде Янтарев, а не Донцова.
– Давайте тогда прямо перейдем к обсуждению заказа. – Художник решил отбросить реверансы и последовать простому примеру Ипатия Львовича: сейчас надо обсуждать надгробие, а задачки и вопросы духовной сферы оставить, кому причитается.
– На могиле Димитрия и его супруги стоит каменный крест. Я поставил. Грешен: не посоветовался со сведущими. Избрал камень, известняк, хотел щегольнуть, хотя в те годы и жировал не больно. А крест-то подувял. Крошится мякишем. Надо что-то сочинять. Теперь вот подхоронили туда мученика Ярослава. Самый как ни есть повод.
– Оно зря, конечно, с известняком, – огорчился Флоренций. – Мягкие камни пригодны для Медитерии, где море и совсем нет зимы в нашем понимании. Оные породы быстро напитываются влагой. Ежели вода замерзает, превращается в лед и крошит камень изнутри. Он трещит и осыпается.
– Ах вон оно что! – воскликнул Ипатий Львович. – Жаль, что мне никто о том не рассказал допрежь. А каков же камень для наших непогод?
– Гранит хорош, порфир, базальт, обсидиан. Известняк и мрамор – они ракушечки: меленькие, слежавшиеся временем, давлением земных пластов и