– Но как же… вы обиделись… как некстати… Я ведь хотел как есть совсем другое… – Собеседник выглядел раздавленным.
– Помилуйте! Я вас ничем не корю, хотя родственность ваша видится не в той степени явной и кое-что требовалось бы…
На этих словах Семушкин обернулся, на его лице плясал форменный ужас, преддверие катастрофы, нечто такое, что заставило ваятеля замолчать. Он более не сомневался, что несчастная Авдотья не родила, а просто усыновила этого яйцеголова, как и не сомневался, что упоминать о том жестоко и без пользы, а они поняли друг друга и без сказанного вслух.
Наступила коварная пауза, сродни той, когда качели, разогнавшись, долетели до верхней точки и замерли на миг – самый важный миг, когда решается, стремиться ли им дальше и чтобы все вверх тормашками и кубарем, ломая руки-ноги, или ринуться вниз, по безопасной стезе, а после и вовсе замедлиться, остановиться. Оконный ставень заскрипел, художник подошел и затворил его. Теперь Михайла Афанасьич стоял сзади, мелко и часто дышал в спину. Флоренций повернулся к нему не сразу, зато с миролюбивой улыбкой. Слова его тоже звучали будто хорошенько сдобренные маслицем:
– Мы с тетенькой и вправду рады новым лицам, паче чаяния таким просвещенным и добронамеренным, сиречь не лишенным хозяйственных и всяких прочих талантов. Добро же пожаловать, и не будем поминать оный разговор.
Семушкин едва не прослезился, а Листратов утомился этой никчемной беседой и спешил вернуться к своим умоискательствам.
– А вы знаете, зачем я приходил? – неожиданно спросил Михайла Афанасьич. – Я хотел предложить вам свою помощь, если на то как есть сгожусь. В любом деле. Мы ведь обитаем с вами в одном доме, надо споспешествовать друг другу и все в этом роде… – Он смутился, снова наклонил голову, будто роняя яйцо. – Сегодня, к примеру, вы старательствовали по поводу симпатических чернил. Я приметил, чем вы запасались на кухне. Но не тревожьтесь, Зинаиде Евграфовне о том – тсс. – Он приложил палец к губам и тоненько зашипел. – У меня скопился немалый опыт, имел честь обзавестись как есть в остзейских землях.
Флоренций растерялся настолько очевидно, что его гость не сумел сдержать ухмылки.
– Да вы не беспокойтесь, я никому не доложу о ваших занятиях. Просто мнится мне, что сумею помочь. Сами же изволили заметить – в одном доме обитаем, значит, одна семья.
– Благодарствую, но оно есть опыты для рисования, не более того, – промямлил художник и замкнул лицо прочным кондовым засовом. Теперь уж точно Семушкину не оставалось ничего иного, как пожелать спокойной ночи и уйти к себе. А ваятель вдобавок к треволнениям ощутил прилив досады от проницательности так называемого нового члена семьи.
Ночь выплыла из-за горизонта, обернувшись богатой звездной шалью. Катившееся к середине лето напрочь обезоружило ее, ублажило. Луна пожелтела и подобрела, не кусала бледным сиянием, а нежно гладила длинными прозрачными пальцами. Сонная комната полнилась птичьими голосами, недосказанностями, старый сундук надежно охранял изъятое из тайника, и Флоренций проспал до позднего утра наикрепчайшим сном без тревог и сует.
На четверг следовало перенести все, чему недостало времени в среду, поэтому он снова оставил без внимания свою мастерскую, даже не успел полить водицей подсыхающую скудель. Вместо завтрака он напросился на закрытую аудиенцию к Зизи, они долго шушукались в ее будуаре, но вывалились на лестницу оба воодушевленные и интригующе-задорные. Листратов отказался трапезничать в компании опекунши и ее кузена, вместо этого он выклянчил у Степаниды с дюжину пирожков с бузиной, сложил их в узелок, залпом выпил крынку молока и велел Ерофею заседлать Снежить. Он выбрал в дорогу замшевый берет, хоть тот и не закрывал от солнца лицо, потом опомнился, передумал, сменил убор на поношенную широкополую шляпу, снова остался недоволен, заново нацепил берет и повторно от того отказался. В результате все же победила шляпа, но тогда уж не имело смысла наряжаться в хорошее платье.
Дорога до Трубежа пролетела в размышлениях кратким мигом, словно он не рысил на кобыле, а оседлал некую сильную сытую птицу. Конечным пунктом маршрута являлась, конечно, земская управа. Флоренций уже раскусил капитан-исправника: тот только притворялся стоеросовым, на самом же деле не был ни глупым, ни злым, ни опрометчивым в выводах и поступках. Такой должен проникнуться открытиями и посодействовать всей вверенной ему властью. Главное, застать его на месте.
Господин Шуляпин тем утром никуда не торопился и сумел растянуть едва не до полудня приятный завтрак в компании благоверной Анны Мартемьянны. Настенька им не мешала, озадачившись некой новой вышивкой. Барышня готовилась к предстоящим выездам, чистила перышки и вообще…
Когда Листратов подъехал к служебному крыльцу, Кирилл Потапыч как раз собрался приступить к разбору жалоб. На счастье, приемная конторы не изобиловала кляузниками, и давний знакомец Флоренция Заня смекнул, что дело у того нерядовое. Он провел художника в исправничий кабинет в обход всей прочей публики, чем вызвал молчаливое недовольство зипунов.
– Тьфу-ты ну-ты, кто же к нам пожаловать изволил! – обрадовался Кирилл Потапыч, узрев в дверях дорогого гостя. – Заня, чаю нам и каких-нибудь бубликов. Господин Листратов небось проголодался с дороги.
Такой радушный прием обнадежил.
– Меня привело нерядовое обстоятельство, – начал Флоренций, поздоровавшись. Ему предстояло признаться в недозволенном проникновении в дом Лихоцкого, покаяться и предъявить обличительную записку. На оное требовалось много смелости, а прежде всего – веские причины. По дороге они придумывались, придумывались, да здесь, в земской управе и под добрым взглядом домового, все предстали несерьезными. Не зная, с чего удачнее начать, он пролепетал невнятно и сумбурно: – Оно не по вашей части… Вернее, по вашей части, но не по нашему уезду… Или по нашему, понеже оные господа нынче обитают под вашим неусыпным надзором… – Язык явно не желал повиноваться, присутствие чем-то веселило ли, настораживало ли. Фирро зачем-то раззудела кожу под рубахой, неимоверно захотелось почесаться, но тогда его точно сочтут прокаженным. Ваятель выдохнул и начал заново: – Не исключаю, что поступил я неправильно, даже дурно… Одним словом… Впрочем, сначала вам надо знать много из предыдущих… Или не надо, напротив… Я лишь хотел сказать…
Видя, что гость никак не может выдавить связного предложения, капитан-исправник пришел ему на помощь:
– Что с вами, сударь мой? Вы успокойтесь, не беленитесь. Небось несчастные картины гибели господина Обуховского все не дают покоя?
– Да, и они тоже, но не одни оные. Вам надлежит знать, что… – И опять надолго замолчал: зуд усиливался, терпеть стало невмоготу.
– Что же? Изволили вычислить злодея, кто потворствовал гибели Ярослава Димитриевича?
Флоренцию и в самом деле следовало успокоиться. Правая рука все же