По прибытии в усадьбу ваятель не стал переодеваться, даже квасу с дороги не испил, а ринулся в сад, где слышался дробный смех Зизи, и сумеречным смыканием бровей бессловесно поведал ей о предстоящем разговоре. Та подалась сразу же, по всей вероятности, объяснение волновало и ее саму. Они уединились в мастерской, ибо когда-то же следовало все-таки напоить бедственную скудель, иначе всем стараниям швах. Листратов смачивал тряпки, кутавшие Леокадию Севастьянну и зародышевого ангела для Янтарева, щедро подливал целыми ведрами в корыто, ругал себя за нерадение и – что уж там! – заодно хвалил за сметливость.
Донцова выслушала все. Переспросила. Ее глаза загорелись молодым, совершенно очаровательным задором. Флоренций назвал ее про себя красавицей и троекратно перекрестил. Она проделала то же самое с ним самим и вдобавок поцеловала в лоб. После этого в имение был допущен обычный летний вечер с баней, трапезой и чаевничаньем на лужайке, разговорами про картофель, в коем Михайла Афанасьич видел источник будущего обогащения, и про стихи молодого поэта Константина Батюшкова, бесконечно восхваляемые Зизи.
С тем и улегся Флоренций в постель, предварительно обустроив на подоконнике свою Фирро и вдоволь наговорившись с ней о нерядовой завтрашней проделке.
* * *
Подоспевшая ночь выдалась отвратительной: Зинаида Евграфовна занемогла, голова, ноги, поясница – все гудело, предвещая то ли непогоду, то ли что похуже. Она стонала, кругом утыканная подушками, пуховками, валиками и перинками. Духота не тревожила, не увлажняла по́том сухую кожу. Глаза потускнели, поминутно подергивались короткой дремой и тут же раскрывались, как от испуга. Степанида частила туда-сюда с примочками и отварами, тревожилась, хотела порасспросить, но барыня лишь отмахивалась, отворачивалась. Михайла Афанасьич суетился под дверью, разбуженный Флоренций позевывал, сидя на ступеньке, кабы не опирался спиной о перила, растянулся бы прямо на половицах.
– Ну как? – вопрошал Семушкин Степаниду.
– Неможется. – Она поджимала губы.
– Довольно. Слышите, Флоренций Аникеич? Надо срочно слать за доктором.
– Угу. – Но при этом ваятель не пошевелился.
– Я немедленно отпишу и распоряжусь отправить бричку. Или надо сначала спросить дозволения у Зинаиды Евграфовны?
– Как сочтете нужным.
Уже занимался рассвет, двор трещал молодыми петухами, вдали поскрипывал колодезный ворот и мычала корова, по всей видимости освобождаясь от теляти. Михайла Афанасьич дождался, когда Степанида оставила болезную, и легчайшим ветерком проскользнул в комнату. Вышел он оглушенным и тут же ринулся к себе, бросил по пути:
– Срочно за доктором. Она… Зинаида Евграфовна как есть умом… А…
– Что такое, неужто крымская хворь зачала проявляться? – сквозь дрему пробормотал Флоренций.
– Ни разу. Неладно с ней, голубушкой, промолвить страшно – преставляться собралась, все как есть про духовную говорит, дескать, назначила мне содержание. Требует стряпчего. Глупость несусветная как есть! Я немедленно отпишу доктору и велю прибыть незамедлительно.
– Доктору или стряпчему? Кого же тетенька велела?
– Велела стряпчего, да я все одно как есть пошлю за доктором. Мне все едино – что велено, что нет. Я же вижу, что ей потребен лекарь.
– Ну, как знаете… – Флоренций широко зевнул, поднялся со ступени, но направился почему-то не к опекунше, а вниз.
Михайла Афанасьич скрылся у себя и через четверть часа вышел, держа в руке непросохшую бумагу. Ни на кого не глядя, он прошествовал в вестибюль, затем на двор, в конюшню, и через долгих полчаса запряженная бричка уже катила в сторону Трубежа, чтобы доставить в Полынное Савву Моисеича Добровольского.
Глава 15
Начавшийся хлопотами день не сулил ни зноя, ни затяжного ливня, вполне миролюбивая пасмурность не морщилась тучами, но и не намеревалась отворять ворота солнышку. Расторопная Степанида варила куриный бульон. Из всего длиннющего перечня кушаний Флоренций ненавидел лишь оное. Больным ребенком его изо всей мочи тем блюдом потчевали, оттого и отвращало поныне. Что ж… Зизи неможется, самое время разделаться с петушком, отправить в кастрюлю.
День предстоял непростой. Набив живот зачерствевшими вчерашними яствами, художник отправился наверх к опекунше, потом закрылся в мастерской в ожидании обещанной Леокадии Севастьянны. Доктор еще не изволил прибыть, но его караулили во все глаза. Теперь важно им двоим не столкнуться, но о том печется Ерофей, его снарядили с хитрым заданием.
В приготовлениях время шло незаметно, и вот уже во дворе зазвенел мелодичный голос наученной свахи. Ваятель вышел наружу, поклонился и поскорее увел к себе, пока не прибежал Семушкин и не распространился про ночные кошмары с хворобой Зизи вкупе со всем из того проистекающим.
Аргамаковой совсем не шло сегодняшнее небесно-голубое платье, слишком блеклое и портившее фигуру. Она назвала мастерскую «гнездом вдохновения». Ваятель поблагодарил за лестные слова и в свою очередь похвалил ее прическу, или цвет лица, или нежное кольцо с бирюзой – неважно.
– Разве мы обо всем не договорились, Флоренций Аникеич? – одарила лукавой улыбкой Леокадия Севастьянна. – Моя правая рука приподнята, будто я доказываю правоту некоему незримому, левая же прижата к груди. Сей жест добавляет искренности, не так ли? Я верно запомнила? И живости? Если не ошибаюсь, в прошлый раз вы именно так говорили?
– Все с дословной точностью, однако у меня появились кое-какие уточнения. Сей же час, если позволите, обрисую вам наиподробнейше. – Он подошел к грубо сбитой крестовине из неотесанного соснового бруса, на ней болталась бессмыслица из толстой сутяжины. – Оный предмет – каркас, на каковой я буду сызнова набивать скудель, точь-в-точь как на мелких моделях. – Рабочий нож отделил кусок от мокнущей в корыте глыбы, осторожно донес до станка и оставил подле бессмыслицы. Потом Флоренций взял с полки замотанную во влажное полуаршинную фигурку, освободил от пелен, приставил ком скудели к основанию, демонстрируя зрительнице новый удлиненный фасад. – Мы с вами наметили обрез под грудью, но днесь мнится мне, что можно и продлить ее до пояса. Оно позволит попристрастней отнестись к левой руке, чтобы не висела ниже обреза и стала тем красноречивее… Вот эдако выйдет у нас с вами. Недурно… Поистине лучше, нежели допрежь.
– Я, честно признаться, не совсем понимаю… Отчего же вы заговорили про скудель? Разве для изваяния не выбрано дерево?
– Что?.. Нет, в скудели будет только модель, с которой я зачну резать. Она послужит образцом, понимаете? Я вылеплю оное, а если вам не понравится, мы поменяем. Когда все станет совсем чудесно, я просто повторю все точь-в-точь в дереве. Зато у вас будет возможность предварительно лицезреть композицию и