– Как ночь темна, как вьюга бела, – зашептала она, очерчивая вертикальную полосу на лбу девочки, – как кровь стыла, как глава седа, так и жизнь твоя отныне холодна. Таежная твердь, станова жердь не даст тебе от холода умереть…
С каждым произнесенным словом заговора Настенька все меньше ерзала, кожа ее светлела, а глаза теряли цвет. Ирина продолжала рисовать на ее лице символы тайги: на лбу полосу, из которой наискось выходят по три с каждой стороны, на щеках круги с тремя точками по центру, а на подбородке косой крест. Когда она закончила, взгляд девочки остекленел, а кожа стала по-трупному синей, с пятнами. Настенька застыла, как застывают покойники.
Обледенела.
Ирина подняла глаза на поляну, наконец осознавая, что все это время была не одна. По линии сосен, не сводя с них взгляда, стояло порядка сотни звериных теней. Они прятались за ветками, защищающими от лунного света, оттого все фигуры казались лишь больше и опаснее. Волки и лисы скалились, соболя и горностаи держались чуть поодаль, но тоже были не слишком рады позднему визиту, от множества белок то и дело покачивались ветви, так что сугробы снега на них могли в любой момент обрушиться. Ирина запрокинула голову, замечая движение выше, и поняла, за ней наблюдают как минимум четыре рыси. Олени склонили головы, будто собирались бежать прямо на нее, чтобы отбросить своими рогами, переломав все кости. Даже белые зайцы сверкали бешеными глазами, готовые в любой момент ринуться в атаку. Филины и те угрожающе гудели, распушив перья и подняв крылья так, что стали в несколько раз больше своего размера.
Бежать было некуда.
Все они встали против нее, готовые защищать собственную землю.
Ведьма могла скрыться от жердяев, но остаться незамеченной для остальных не вышло бы.
Даже учитывая то, что она знала исход, внутри все равно все похолодело от ужаса. Ирина подняла нож, успевший остыть за время, что лежал на снегу, и скользнула взглядом по теням, выискивая вожака. Ей не было смысла биться с толпой – достаточно уничтожить главного, и все остальные разбегутся сами.
К тому же все, что она делала, было именно ради него.
Проснувшегося царя леса.
Вдруг раздался грохот. С ветвей осыпались некоторые комки, тени прижали уши. Ирина выставила вперед нож, другой рукой отсчитывая в кармане зерна лабазника.
Ровно двадцать семь штук.
Каждый шаг разносился эхом по поляне, и появление медведя не стало неожиданностью. Раньше ей никогда не приходилось встречаться с ним лицом к лицу, поэтому все, что она знала, – это россказни охотников о встречах с косолапыми, которыми они спешили поделиться со всем поселком разом.
Ирина слушала вполуха, наивно полагая, что никогда не столкнется с этим хищником.
Но вышло все совсем иначе.
Волки расступились, пропуская огромную полукруглую тень вперед. Ее шаги казались глухими ударами, от которых земля под ногами ходила ходуном. И хотя Ирина сохраняла невозмутимость, даже ей стало не по себе от этого зрелища.
Сначала под луной появилась морда. Мокрый нос блеснул в свете, а следом бурая шерсть и маленькие черные глаза, в которых оказалось столько ярости, что нож едва не выпал из ее руки. Когда медведь вышел из тени целиком, то стал еще больше, чем казался изначально. Он копнул лапой снег, утробно рыча, и чуть опустился, готовясь к броску.
Тогда Ирина выкинула руку и, едва удерживаясь, чтобы не зажмуриться, бросила в сторону медведя зерна.
– Миигин ойуур хааныттан кистээ![1]
Они рухнули на снег, так и не добравшись до цели, и в воздух поднялась дымка. Не теряя ни секунды, пока зверь находился в замешательстве, ведьма подскочила, насколько позволяла смелость, и вертикально воткнула нож ему в шею, чтобы тот точно достиг мозга. Лезвие прошло легко, будто разрезало воздух.
Зверь громко зарычал, она попятилась, рухнув на снег всего в нескольких шагах от разъяренного медведя, и накрыла собой Настеньку. Надеялась лишь на яд, что нанесла после того, как отрезала кусочек шкуры, на оружие, раз с местом промахнулась. Дымка заволокла всю поляну, отделяя Ирину с внучкой от всех зверей. Лабазник с давних времен служил охотникам укрытием, а его семена еще мать использовала как завесу, выглядевшую совсем как тела жердяев. Для этого нужно было не просто их собрать и высушить, а каждое полнолуние поить не только лунным светом, но и жердяевой кровью.
Когда рев стих, а дымка почти рассеялась, Ирина решилась подняться и оглядеться. Всего в паре шагов от них лежала туша медведя, и грудь зверя, к успокоению самой ведьмы, была неподвижна. Рукоятка продолжала выглядывать из шерсти, и та схватилась за нее, одним рывком доставая из плоти. Под ноги ей сразу же полилась алая кровь.
Лезвие было длиной с ее собственное предплечье, и, похоже, все же достигло цели. Все еще тревожась подходить, Ирина поджала губы, стараясь не смотреть на когти размером с человеческие пальцы и почти такие же зубы, после чего поднесла ладонь к носу медведя.
Он не дышал.
Другие звери рассеялись вместе с завесой лабазника, так что Ирине подумалось, будто их и не было, а воображение и нервы сыграли с ней злую шутку. В любом случае это был лучший исход из возможных.
Ведьминская сила ей потребовалась, чтобы перевернуть медведя на спину. Будто работая с рыбой, а не тушей в несколько сотен килограмм, она вспорола ему брюхо, принимаясь потрошить зверя. Отходы бросала неподалеку, и красные ручьи текли в разные стороны поляны, растапливая снег. Мясо было теплым, и Ирина не боялась испачкаться, выполняя все движения так, будто делала это далеко не в первый раз.
Что было неправдой.
Подобные ритуалы были под строгим запретом, и хотя мать хранила их в отдельной книге, написанной на якутском, прятать ее приходилось в специальную нишу в погребе. Прочесть удалось только после смерти матери. Маленькая Ирина не понимала, кого они боятся, если любые ритуалы порицаются обычными людьми, – но это было что-то другое.
И она чувствовала это каждой клеткой, изнывающей от боли. Столько сил не забрал ни один ритуал за ее жизнь. И неизвестно, хватит ли их на главную его часть.
Следом Ирина принялась за скелет с мясом. Орудуя ножом, она срезала куски с костей и кожи, боясь сделать лишнее движение.
Ей нужна была полноценная шкура. Единственный разрез – от брюха до шеи. И лишний, не по ритуалу срезанный лоскут мог