– Что случилось? – дрожащим голосом произнесла внучка.
– Не переживай, милая, – вымученно улыбнулась та. – Просто бабушка слишком долго была медведем. Вот кровь и не останавливается так долго. Я же просто человек, хоть и одаренный, не то что твои родители.
Она смотрела на внучку полным нежности и любви взглядом, а говорила так, будто была самым добрым человеком на земле. Но стоило ей поднять глаз в сторону дочери при последних словах, как зрачки затопила злость и презрение.
Елена Федоровна все это время думала только о Настеньке, ни разу не поинтересовавшись, как чувствует себя подстреленная Ирина – так считала мать.
Не желая выдерживать эту немую выволочку, та отвернулась и напоролась на Леса.
Он продолжал стоять на том же месте, глядя на нее с легким прищуром, будто ожидал реакции, которой она так и не дала.
– Спасибо, – не слишком искренне пожала плечами Елена, скрещивая руки на груди. Хотя все эти жертвы были именно по его вине, и благодарить за исправление собственных ошибок было в ее голове полной глупостью. – Ты… Когда ты заберешь ее снова?
Лес бросил взгляд ей через плечо, туда, где Настенька обнимала Ирину за шею, а та гладила ее по спине и что-то приговаривала. Потом снова посмотрел на жену.
– Это был последний ритуал.
Ей показалось, что ее ударили. Чем-то металлическим и тяжелым бросили в затылок, вышибая из головы все мысли. В звенящей пустоте только эхом расходилось:
Последний ритуал.
Последний ритуал.
Последний.
Ритуал.
– Как? – округлила глаза Елена Федоровна, и как ни пыталась сдержаться, голос все равно дрогнул от накрывающей с головой надежды. По щекам вновь побежали слезы. – Последний?
Лес шагнул к ней, останавливаясь почти вплотную. Обе руки, теперь выглядевшие как абсолютно человеческие, обхватили ее лицо, утирая пальцами соленые капли. Тихо, будто шелестом ветра, он произнес:
– Я же обещал, что это не навсегда, – он неожиданно улыбнулся. – Обещал, что вы будете вместе.
– Ты обещал, что мы будем вместе, – поправила Елена, не стараясь скрыть горечь в словах.
Она шмыгнула носом, пытаясь опустить голову, но Лес не дал ей этого сделать.
– Тело Славы еще не готово, – пожал плечами он, и губы его расплылись в таинственной улыбке.
– Для чего? Почему ты отпустил этого мальчика? – едва слышно выдохнула та.
– Тебя же мой шалаш не устроил. Придется человеческую семейную жизнь строить.
Она потрясенно округлила глаза, и Лес кивнул, подтверждая ее самые смелые предположения. Слезы высохли, оставляя обиду.
– Ты что, хочешь забрать его тело и стать человеком? – воскликнула Елена Федоровна, вырываясь из его рук и отшатываясь назад. – Ты проживешь несколько десятков лет и умрешь, как все люди, а мы с Настенькой останемся одни!
– Забавно, дорогая жена, как ты сначала бежишь со мной на край света, – покачал головой он, – потом сбегаешь обратно, потому что тебя не устраивают условия, и прячешь от меня дочь долгие семь лет. Когда она умирает, ты умоляешь меня о помощи и клянешься в любви, а все то время, что я провожу ритуалы во имя ее спасения, ненавидишь меня и не скрываешь этого. Но когда у нас появляется возможность жить как семья, ты жалеешь, что я умру слишком рано? Ты не представляешь, как тяжело тебя понять, милая моя.
– Странно, что ты еще чему-то удивляешься, зятек. Крыша-то у нее с самого начала подтекала, еще до свадьбы. А теперь поздно отказываться, – поддела Ирина, чем заслужила еще один уничтожительный взгляд от дочери.
– Я хочу, чтобы мы были семьей! – воскликнула Елена Федоровна.
Лес кивнул, принимая серьезное выражение лица, но в глазах все равно плясали игривые огоньки.
– Сегодня остановимся на этом.
Она вновь шмыгнула носом, но ничего не ответила, лишь обнимая себя руками.
– Чтобы решить небольшую проблему с бессмертием, у нас будет целых двадцать четыре года. К тому же мне очень повезло, – он недвусмысленно улыбнулся Ирине за спиной жены и продолжил: – У меня теща – самая сильная ведьма на всю тайгу. Вы же поможете семье, Ирина Мартыновна? А я вам плечо вылечу. И глаз.
– Ты мне их и так вылечишь, – мрачно изрекла она. – Кто тебе детей иначе водить будет?
– Это значит «да»?
С губ ее сорвалась усмешка. Вот же прохвост!
Первым, что Варя осознала, был свет. Он слепил глаза даже через прикрытые веки, и хотелось отвернуться, поднять руки к лицу, но тело будто потерялось. Не чувствовалось ни рук, ни ног, ни хотя бы одной мышцы, словно и не было этого. Только сознание.
Если был свет, значит, было и все остальное. Нужно лишь приложить усилия, чтобы открыть глаза и ощутить, наконец, саму себя.
Но тот внезапно пропал, будто кто-то заслонил его собой. Только теперь пелена стала обретать какие-то очертания, хотя они все так же двоились. Фигуры крутились перед глазами, и Варя щурилась, пытаясь настроить зрение.
– Можешь не пытаться – теперь так будет всегда.
Голос – низкий и явно мужской, со вздохом – раздался сразу со всех сторон, и если бы она могла, то точно бы начала озираться по сторонам. Но зрение не возвращалось, и Варя не могла даже моргнуть, будто кто-то вставил палки между век.
Наконец взгляд прояснился, и она смогла разглядеть перед собой мужчину. Взрослого, абсолютно седовласого, с бородой, в потрепанной куртке. Он сидел рядом, чуть склонившись над ней, и обеспокоенно осматривал. Его фигура заслонила яркое солнце, от которого все вокруг сверкало и еще сильнее слепило.
И Варя вдруг поняла, что не может понять, какого цвета небо.
Солнце и снег были ослепительно-белыми, в то время как все остальное разобрало оттенки серого. Она будто смотрела черно-белое кино, но вместо пленки было ее собственное зрение.
– Жердяи не различают цветов, – пожал плечами мужчина, чуть успокаиваясь. – Как минимум рядом со своими.
Он казался ей знакомым, но Варя была слишком потрясена, чтобы припомнить откуда. Во рту все пересохло, и ей едва удалось оторвать язык от нёба, чтобы прохрипеть:
– А не рядом?
Губы его тронула грустная улыбка.
– Только если встретят по-настоящему живых, теплых людей. Но такие предпочитают прятаться от нас. Это к лучшему – иначе жертв было бы в разы больше. Когда находишься на грани смерти от холода, готов сделать что угодно, чтобы приблизиться к костру. Голова отключается полностью.
Теперь она осознала, почему не может двигаться – тело окоченело. Замерзло, превратилось в лед, и его едва ли можно отогреть.
И то только если