А если я сейчас поверну обратно, увижу ли я рождение города? Будет ли этот город точно таким же, из которого я ушел?
Оля, странная история. Я думал, что сегодня среда. А сегодня уже суббота. Ответь мне, если будет время. Или просто выходи. Выходи гулять. Или за меня замуж выходи. А потом мы вместе выйдем на пенсию. Или в открытый космос.
Маленький желтый цыпленок забился в щель между домом и клумбой. Я сажусь на колени и глажу его по голове. Мне хочется сказать ему самое важное: я тоже люблю лето и ходить голышом. Это говорю я, я сам, а мне всего четыре года. Я на даче, которая поделила дырявым забором весь мир пополам. С одной стороны – не ходи один, соседский пес, пыль на дороге, по которой раз в час проезжает автобус из Томска; с другой стороны – шишовая поляна, ловушки для котов (однажды туда провалился дедушка и громко ругался) и наше ягодное партизанство.
Есть такой термин – «Абсолютное движение». К нему имеется и вопрос: может ли существовать движение не относительно чего‐либо, а само по себе? Я хватаю цыпленка и сильно бегу вперед, чтобы быть не относительно чего‐либо, а просто так, безотносительно всего.
От этого становится мучительно грустно. Как будто заснул в поезде, проспал свою остановку, доехал до конечной и проснулся там с головной болью.
Возвращаться невыносимее, чем ехать вперед. В груди противные и глухие стуки. И музыка… (пауза, как будто прислушивается) в каком‐то из этих окон?
Я начинаю верить, что не существует ничего потустороннего. Ничего сверху и ничего снизу. Мне кажется, как будто есть что‐то слева и справа. Чтобы верить в это было еще проще, я подпрыгиваю и залезаю на подоконник. Почему никто и никогда не сидит на подоконниках, как на скамейках?
Здесь горшок с геранью. Розовые и красные цветы. Мы все – я, цыпленок на моих коленях и герань – молча сидим и слушаем, как в этот самый момент с нами происходит все возможное и невозможное, что только может с нами произойти.
Форточка открывается, в нее высовывается рука с золотым перстнем на мизинце. Есть такие перстни, которые каждую руку делают противной, какой бы она ни была. Что это за схема такая? Рука тянет меня за воротник внутрь, в квартиру, где на стене вместо ковра висит арка из белых и голубых шаров.
Мне нужна твоя помощь, говорит рука, материализуясь в волосатое тело, принадлежащее мужчине среднего роста и небритости. Для таких тоже есть специальный термин: «непервоклассный». Цыпленок беспокойно топчется по моей ладони. Я беспокойно топчусь по старому паркету, пытаясь сообразить за двоих, кому из нас здесь нравится меньше.
Меня пригласили на свадьбу, важно сообщает мне небритый, я вот арку из шаров сделал. И тост хочу еще сказать. Но вчера я вышел прогуляться и, может быть, купить хлеба… и потерял память. Теперь никак не могу сообразить, о чем же мне говорить. Мне все какие‐то жалобы в голову лезут, совсем старые анекдоты и рецепт селедки под шубой. Но это все не то.
Совсем не то, отвечаю я ему. Кто на свадьбах не знает рецепт селедки под шубой? Цыпленок удобно устраивается в кармане рубашки и засыпает.
Тебе повезло, говорю я ему. Сегодня утром я нашел чью‐то память. Может быть, даже твою. Но скорее всего, коллективную. Записывай.
«Мы все, сидящие в этом зале, да и вообще все и кто угодно – проекции чего‐то более сложного, отражения тех людей, которыми мы никогда не станем, и тех событий, которые с нами никогда не произойдут. Поэтому можно просто выдохнуть. И уже окончательно договориться о том, что всевозможные чудеса всевозможны. Вы спрашиваете меня, что же с этим делать? Отсюда можно хоть куда, хоть в бесконечность, хоть в бессмертие, хоть в вечную любовь…»
Я говорю и вижу, как лицо небритого зарастает бородой по самые уши. Борода заполняет собой все отведенное под нее пространство тела и покорно повисает на подбородке. Я не знаю, стоит ли сказать об этом. Это так же неловко, как сообщить кому‐нибудь о том, что между зубами застрял кусочек петрушки.
Поэтому я просто продолжаю говорить дальше.
«А что касается всех этих параллельных вселенных. Ваше недоумение можно понять. Мы ведь ничего про них толком не знаем. Хотя они и пузырятся вокруг, почти как будто невозможно рождаясь из пены мирозданья, с какой‐нибудь космической скоростью. Но мы с вами продолжаем сидеть вот на этих неудобных, кое-где даже шершавых стульях. И наблюдаем. Чудо совершается прямо здесь и сейчас». Я замолкаю и перевожу дыхание.
Вот это да, говорит мне бородатый, который за это время успел сплести из своей арки лодку. Я ложусь в эту лодку и укрываюсь его бородой. Ты точно хочешь эту речь потратить на свадьбу, спрашивает он меня. Я качаю головой, чувствуя знакомые толчки в груди. И снова я космонавт. И снова вместо космоса вокруг меня музыка.
Ты не пугайся, говорю я бородатому, если я вдруг сейчас умру (сильно кашляет – хихикающих кашель). Это я не специально. Мы оба молчим. Я отдаю ему цыпленка, который за это время обзавелся двумя пластиковыми ножками и заводным механизмом. Цыпленок глупо прыгает по столу, дрыгаясь, как будто ругаясь.
Оля, я тут кое-что придумал. Одна такая простенькая теория. И если я прав, о-хо-хо, мы с тобой еще сыграем в «Монополию» и разобьем пару бокалов. Я заплачу за квартиру, ты посадишь помидорный куст. Я обещаю, у меня будут усы. Хотя бы просто кефирные. Нам, правда, придется немного посуетиться, но это все такое. Про жизнь ведь. Просто перестань уже собирать эти тупые пакетики с сахаром, надевай кроссовки и встречай меня на углу Серебро и Дюма.
Я выхожу на улицу. Кто‐то в длинной юбке с красными и розовыми цветами развешивает белье на туго натянутые веревки. Я чувствую прикосновение мокрого к горячему всей своей кожей, как будто я – часть всего происходящего, как будто я никогда не исчезну, потому что есть вот эти веревки и это белье.
Слева и справа дома, я поднимаюсь на холм, иду в сторону своего любимого магазина «Ужасы и приколы». Самое исключительное место на всей Земле: снаружи может происходить все возможное и невозможное, а внутри – мягкая тишина, стеклянные глаза в банках, искусственная кровь, когти ведьмы и сушеные