— Опилки слипаются… — протянул он, словно пробовал слова на вкус. — И всё?
— И всё. Гениальное должно быть простым, генерал. Чем сложнее система, тем быстрее она ломается в бою.
Опперман выпрямился. Он снова посмотрел на меня, но теперь уже как на равного. Как инженер на инженера.
— Вы говорите складно, Воронов. И ящики ваши сколочены крепко, не поспорю. Крепче, чем иные телеги интендантства. Но слова — это ветер.
Он отошел к окну, заложив руки за спину. За стеклом шумел весенний город, не подозревающий, что здесь, в кабинете, решается, станет ли он столицей новой эры.
— Я не верю в лабораторные опыты, — сказал он, глядя на улицу. — В тепле, на одном столе, любой дурак может заставить стрелку дергаться. Может, у вас там магнит под столешницей.
Он резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнул злой огонек.
— Вы готовы к настоящему испытанию? Не здесь. В поле. В грязи.
— Всегда готов, — я даже не моргнул.
— Завтра, — приказал Опперман. — Рассвет. Одну станцию оставите здесь, в моем кабинете. Вторую заберете с собой и отвезете… скажем, на Шарташ. Это верст семь по прямой, через лес и холмы.
Он подошел к столу и ударил по нему ладонью.
— Если я здесь, сидя в этом кресле, получу от вас сообщение… четкое, ясное сообщение, а не треск… Тогда я подпишу акт. И лично доложу Великому Князю, что вы не вор и не шарлатан.
Он сделал паузу, и его лицо стало жестким, как гранитная плита.
— Но если эта штука промолчит, Воронов… Или если я поймаю вас на жульничестве с «гонцами»… Я сотру вас в порошок. Вместе с вашим заводом и вашими «кирпичами». Согласны?
Я посмотрел на зеленые ящики. Мои «уродцы». В них была вложена душа Анны, руки Архипа, расчеты Раевского. Семь верст через сырой лес? Для «Серии Б» это была прогулка.
Я улыбнулся. Широко и нагло.
— Семь верст — это для разминки, Ваше Превосходительство. Но да будет так. Только уговор: текст сообщения выбираете вы. И запечатываете в конверт. Чтобы без сомнений.
Опперман хмыкнул. Кажется, уголок его рта дрогнул в подобии усмешки.
— Дерзкий. Люблю дерзких. Если они не дураки. Свободны, Воронов. Готовьтесь. Завтра будет… интересный день.
Я щелкнул каблуками и вышел. Спина была мокрой от пота, но руки не дрожали.
* * *
Утро выдалось таким, что впору было вешаться или пить горькую. Низкое, свинцовое небо над Екатеринбургом давило на крыши, а мелкая морось превращала дороги в чавкающее месиво. Но в кабинете губернатора Есина атмосфера была ещё хуже. Здесь пахло не сыростью, а страхом и безысходностью.
Сам Есин жался в уголке своего роскошного дивана, стараясь слиться с обивкой. Он понимал: если сегодня мои «зеленые кирпичи» облажаются, щепки полетят в первую очередь в него — за потворство шарлатану.
Посреди стола, расчищенного от карт и чернильниц, стояла станция «Серия Б». Мой «уродец». Глядя на его грубые сосновые бока и торчащие клеммы, я чувствовал странную нежность. Как родитель смотрит на своего гениального ребенка перед школьной олимпиадой.
Напротив, на массивном дубовом стуле, сидел генерал-лейтенант Опперман. Он не шевелился уже минут десять. Старый вояка, «Людоед», как его звали за глаза в инженерном корпусе, походил на монумент самому себе.
— Тридцать верст, говорите? — его голос прозвучал как скрежет жерновов.
— Так точно, Ваше Превосходительство, — я стоял у окна, стараясь не выдать дрожь в коленях. Внешне — скала, внутри — желе на вибростоле. — Второй комплект развернут на полигоне за городом. Поручик Раевский и Анна Сергеевна на приеме.
— Тридцать… — повторил он, словно взвешивая эту цифру на языке. — Конный вестовой, загнав лошадь в мыло, по такой грязи будет скакать часа два. А то и три, если шею не свернет.
Он резко подался вперед, и эполеты тускло блеснули.
— Вы утверждаете, Воронов, что ваша искра долетит туда быстрее, чем я успею чихнуть?
— Быстрее, чем вы успеете подумать о том, чтобы чихнуть, — позволил я себе легкую наглость.
Опперман хмыкнул. Он взял лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. Но писать не стал. Он поднял на меня немигающий взгляд.
— Вы понимаете, что сейчас произойдет? Я напишу текст. Не «Здравствуй, мама» и не «Погода дрянь». Я напишу то, что невозможно угадать, подсмотреть. То, что невозможно передать заранее условным сигналом вроде дыма из трубы или зеркальцем с колокольни.
Он прикрыл лист ладонью лопатой, словно играл в покер с шулерами.
— Если с того конца придет хоть одна неверная буква… Если там будет хоть намек на заготовку… Я вас уничтожу. Я лично прослежу, чтобы вы гнили в таких местах, где даже крысы дохнут от тоски.
— Пишите, генерал, — кивнул я.
Скрип пера в тишине кабинета казался оглушительным. Опперман писал медленно, с нажимом. Закончив, он сложил листок вдвое, спрятав текст, и протянул его своему человеку.
— Прибыть на место расположения людей Воронова, — сказал он, проходя мимо меня. — Передать его им лично. И проследить чтоб те сразу же занялись передачей сообщения. Внимательно следить. Если те будут хоть что-то выглядывать по сторонам — скачешь назад и докладываешь!
Служивый судорожно сглотнул, взял листок и спрятал его во внутренний карман. Он бросил на генерала испуганный взгляд, потом посмотрел на меня.
— Бегом! Лошадей не жалеть! — рявкнул Опперман. — И передай там — буква в букву!
Тот кивнул и убежал.
Прикинув, что семь верст вояка может проскакать за полчаса, минут через десять я включил мой «Кирпич».
— Включаю питание, — сказал я.
Щелкнул рубильник. Стрелка гальванометра дернулась и замерла.
В кабинете повисла тишина.
Все уставились на «Кирпич». Еще через минут десять генерал не выдержал:
— Не работают твои фокусы, Воронов.
— Вы думаете, что служивый уже прибыл?
Опперман лишь хмыкнул. И в этот самый момент «Кирпич» ожил.
ТРРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!
Звук разряда в маленьком кабинете хлестнул по ушам, как выстрел. Есин на диване вздрогнул. Опперман даже не моргнул, глядя на прыгающую искру в разряднике.
Я быстро записывал точки, тире, паузы. Это была музыка. Музыка новой эры, которую пока слышали только мы.
Текст был длинным. Генерал не поскупился на бессмыслицу. Но Раевский хорошо держал ритм и я