Мой взгляд блуждал по пустой кухне. По огромному дубовому столу, изрезанному ножами за века использования. По пустым полкам вдоль стен. По каменной раковине, покрытой известковым налётом. По мёртвому камину с его чёрной пастью.
— Мей? — тихо позвал Лукас, прерывая мои мрачные размышления.
— Да?
— А мы вернёмся? — он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая тоска, что сердце сжалось. — В харчевню? К «Толстяку» и «Полоскуну»? Им там, наверное, скучно одним. Они ждут нас. И грустят.
Сердце кольнуло острой иглой.
— Они спят, Лукас. Глубоко спят. Они не чувствуют скуки и не грустят.
— Откуда ты знаешь? — он шмыгнул носом. — Может, им снятся сны. Про нас. Про то, как мы вместе готовили, и ты учила меня контролировать огонь, и Тара пела свои песни…
— Мы вернёмся, — сказала я, обнимая его крепче. — Обязательно. Это наш дом. А этот… этот просто место, где мы будем жить какое-то время. Работать. Строить что-то новое.
— А мне кажется, этот дом… он злой, — прошептал Лукас. — Он не хочет нас. Он хочет, чтобы мы ушли.
— Он не злой, — возразила я, хотя сама чувствовала то же самое. Стены давили. Холод пробирался под одежду. Темнота в углах казалась живой, наблюдающей. — Он просто… одинокий. Как старый пёс, которого выгнали на улицу и забыли. Он разучился доверять. Ему нужно время, чтобы снова научиться вилять хвостом.
— А если не научится?
— Тогда мы научим его. Мы умеем. Мы ведь уже приручили целую харчевню, правда?
Лукас слабо улыбнулся и кивнул.
Дверь распахнулась, и в кухню ввалилась Тара с охапкой веток в руках. Её волосы растрепались, на щеке алела царапина, но глаза сияли триумфом.
— Нашла! — выдохнула она, сбрасывая добычу на пол у камина. — Сухие, гореть будут отлично.
Мы сложили ветки в камине, после трудов Тары тяга появилась, и дым должен был уходить как положено.
— Давай, Лукас, — подбодрила я. — Ты справишься.
Мальчик кивнул, сосредоточился. Крошечная искра сорвалась с его пальцев и упала на сухой мох, который Тара предусмотрительно подложила под веточки. Мох затлел. Дымок потянулся вверх, в чёрное жерло дымохода. Затрещала первая веточка.
И пламя занялось. Жёлтое, весёлое, живое. Оно росло, лизало ветки, тянулось вверх, разгоняя тьму по углам. Тени отступили. Холод отступил. Каменные стены вдруг перестали казаться тюремными, они превратились в защиту, в укрытие.
Мы сгрудились вокруг огня, протягивая к нему замёрзшие руки. Тепло касалось ладоней, щёк, проникало внутрь, прогоняя зябкую пустоту.
— Надо бы осмотреть остальные комнаты, — сказала я, хотя вставать от огня не хотелось совершенно. — Найти, где будем спать…
— Успеется, — отрезала Тара. — Темнеет. Без света по этим коридорам шастать, ноги переломаем. Или на крысу наступим.
Она была права. За окнами густели сумерки, а свечей у нас не было. Только огонь в камине.
— Дождёмся Сорена, — решила я. — Он обещал привезти всё необходимое. Свечи, дрова, еду. Согреемся пока, а потом уже…
— А потом уже будем думать, — кивнула Тара и полезла во внутренний карман плаща за флейтой. Поднесла инструмент к губам и вскоре полилась тихая, протяжная, с лёгкой грустинкой мелодия.
Мелодия степей, бескрайних как небо. Ветра, который несёт запахи трав и свободы. Дорог, которые ведут к дому.
Звуки флейты наполнили огромную пустую кухню, отражаясь от каменных стен, вплетаясь в треск костра, танцуя вместе с тенями. И дом… дом словно прислушался.
Мне показалось, что тени в углах стали мягче. Что холод отступил ещё на шаг. Что камень вокруг нас будто бы вздохнул не враждебно, а скорее удивлённо. Словно впервые за долгие годы в нём зазвучала жизнь…
Глава 2
Огонь в камине догорал, превращаясь в рубиновые угли, когда наверху гулко загрохотал бронзовый молоток.
Тара оборвала мелодию на полуноте, и флейта исчезла в кармане так быстро, словно её и не было. А в руке орчанки уже блеснул нож, я даже не заметила, когда она успела его достать. Лукас вскинул голову с моего плеча и сонно заморгал, пытаясь понять, что происходит.
— Сидите здесь, — бросила Тара и бесшумно скользнула к лестнице, растворившись в темноте прежде, чем я успела возразить.
Несколько томительных секунд мы прислушивались к тишине. Угли потрескивали в камине, где-то в глубине дома мерно капала вода, и этот звук казался оглушительным в ночной тиши. Потом наверху скрипнула входная дверь, и я услышала голос, от которого сразу отлегло от сердца:
— Мей? Где вы?
Сорен.
— Здесь! — крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. — На кухне! Внизу!
Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.
В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.
За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.
Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.
— Заходи, — сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. — Что ты там стоишь на пороге?
Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.
— Не могу.
— В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.
— Башня не пропускает магов.
Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.
— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.
— Магов-стихийников, — уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. — Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.
Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл — прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и