Я выпрямилась, отряхнула руки от соломы и подошла к порогу, где всё так же стоял Сорен. Свет за его спиной почти погас, и лицо его терялось в тени.
— Всё есть, — сказала я. — На первое время хватит.
Он кивнул.
— Это казённое? — спросила я, хотя уже догадывалась, какой будет ответ.
Пауза затянулась. Сорен смотрел куда-то мимо меня, в темноту холла.
— Нет. Казённые средства выделяют после утверждения Советом. А это… — он чуть повёл плечом. — Это займёт время.
— Ты купил всё сам, — сказала я, и это не было вопросом.
Он не ответил, только сжал челюсти чуть сильнее. Это молчание было красноречивее любых слов.
— Сколько ты потратил?
— Неважно.
— Сорен.
— Считай авансом, — сказал он, и голос его стал чуть жёстче. — Когда Совет выделит финансирование — вернёшь.
Мы оба знали, что никакого финансирования не будет. По крайней мере, не скоро.
Солдаты всё ещё топтались за его спиной, и Сорен коротко кивнул им. Они исчезли в сумерках с такой скоростью, словно за ними гнались демоны.
Сорен полез за пазуху и достал кожаный мешочек, перевязанный тонким шнурком. Протянул мне. Мешочек оказался тяжёлым и тёплым, нагрелся от его тела. Внутри что-то глухо звякнуло.
— Твоё жалование, — сказал он. — За первый месяц. И подъёмные на обустройство.
Я развязала шнурок, он был затянут туго, пришлось поддеть ногтем — и заглянула внутрь. Монеты блеснули даже в полумраке: золотые, крупные, с чеканным профилем короля; серебряные, поменьше, с гербом; медные россыпью на дне, потемневшие от времени.
— Сколько тут?
— Пятьдесят золотых крон. Тридцать — жалование, двадцать — подъёмные.
Пятьдесят золотых. В Торжище на такие деньги можно было купить приличный дом. Или два десятка лошадей. Или жить год, ни в чём себе не отказывая.
— Это много, — сказала я с облегчением. — Хватит на…
— На месяц скромной жизни, — перебил Сорен. — Если экономить.
Я подняла голову и уставилась на него, уверенная, что ослышалась.
— Что?
— Вингард — дорогой город, Мей. Очень дорогой. Здесь живут маги, аристократы, богатые торговцы. Цены соответствующие.
— Пятьдесят золотых — это месяц скромной жизни?
— Еда, одежда, мелкие расходы. — Он помолчал. — Если экономить.
Я посмотрела на мешочек в своих руках. На холл с грудой припасов. На тёмный дверной проём, в котором стоял Сорен, не в силах переступить порог.
— А на лабораторию? — спросила я, хотя уже знала ответ. — На инструменты? На металл для работы?
— Совет выделит дополнительное финансирование. — Сорен отвёл взгляд. — Когда ты докажешь свою полезность.
— Полезность.
— Да.
— И как именно я должна её доказать?
— Пока не знаю. Совет ещё не определился.
Из глубины холла доносился голос Лукаса — он что-то взахлёб рассказывал Таре, размахивая руками. Слов было не разобрать, только интонации: восторженные, звонкие.
— Спасибо, — сказала я Сорену. — За еду. За матрасы. За всё это.
— Мне нужно возвращаться. Завтра приду, узнаю, как устроились.
— Хорошо.
Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но потом просто развернулся и зашагал прочь. Синий плащ развевался за его плечами, сапоги стучали по каменным ступеням крыльца. Я смотрела, как его силуэт тает в сгустившихся сумерках, пока он не скрылся за поворотом ржавых ворот.
Потом я закрыла дверь. Тяжёлый железный засов лёг на место с глухим стуком, холодный под ладонью.
За спиной шуршали, звякали, переговаривались. Лукас что-то рассказывал, Тара хмыкала в ответ. Я повернулась и пошла к ним…
Следующий час мы обустраивались.
Первым делом нужно было найти комнату с камином, ночевать на кухне, почти в подвале, не хотелось никому. Я зажгла одну из масляных ламп, и её тёплый свет разогнал темноту хотя бы на пару шагов вокруг.
Дверь слева от лестницы оказалась нужной. Она открылась с протяжным скрипом: петли приржавели, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось навалиться плечом, чтобы она поддалась. За дверью была большая комната, гораздо больше, чем общий зал моей харчевни в Торжище.
Свет лампы не доставал до потолка, тот терялся где-то в темноте. Пыль лежала повсюду толстым серым слоем, и наши шаги поднимали её облачками. Она лезла в нос, в рот, оседала на губах, скрипела на зубах. Пахло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным, может быть старой древесиной, может быть, чем-то похуже.
Камин обнаружился у дальней стены. Огромный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Каминная полка была покрыта пылью в палец толщиной, но сам камин выглядел целым, без трещин и выкрошившихся швов.
Тара присела на корточки и сунула голову прямо в топку, задрав лицо к дымоходу. Её голос гулко отдавался в каменной трубе:
— Чисто. По крайней мере, не забито. Попробуем.
Дрова мы таскали из холла по нескольку поленьев за раз. Они были лёгкие, высушенные до звона. Я укладывала их в камине так, как когда-то учил дед в моей первой жизни: сначала береста; потом щепа и тонкие лучины; потом ветки потолще; и только сверху поленья.
— Давай, Лукас. Твой выход.
Мальчик присел у камина, вытянул руку к растопке. Я видела, как он сосредоточился: брови сошлись к переносице, губы сжались, на лбу выступили бисеринки пота. Несколько секунд ничего не происходило.
— Не торопись, — сказала я тихо. — Вспомни. Река течёт спокойно…
— Река течёт спокойно, — прошептал он, — я контролирую, не она меня…
Крошечная, золотистая, похожая на светлячка в летних сумерках искра сорвалась с его пальцев. Упала на бересту, и та сразу затлела, по краю поползла алая полоска, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Огонёк затрепетал, забился, лизнул щепку.
— Давай, давай, — я прикрыла его ладонями от сквозняка, который тянул откуда-то из-под двери.
Пламя перекинулось на лучины, потом на ветки. Затрещало, зашипело, набирая силу. Занялось по-настоящему — жёлтое, оранжевое, живое, жадное.
— Получилось! — Лукас вскочил на ноги. — Мей! Смотри!
— Молодец, малец, — Тара уже подкладывала поленья покрупнее. — Толк из тебя будет.
Огонь разгорался, пожирая сухое дерево, и комната начинала меняться прямо на глазах. Тени отступали в углы, забивались за мебель, прятались в щелях. Тёплый свет разливался по стенам, и камень, казавшийся мёртвым и враждебным, начинал отсвечивать рыжим, почти