* * *
Ортопедическая подушка оказалась предательницей. Даря покой, она обнажила все остальные зажимы и напряжения, копившиеся месяцами. Боль в пояснице стала постоянной, тянущей, превращая каждое движение в небольшую пытку. Я пыталась скрыть это, но тело выдавало меня сдавленными стонами, когда я пыталась встать, и осторожной, медлительной походкой.
Доктор Светлов, придя на очередной осмотр, покачал головой.
— Мышечный гипертонус, Лианна. Напряжение колоссальное. Так нельзя. Нужно снимать спазм. Я могу порекомендовать профессионального массажиста, специалиста по работе с беременными. У него золотые руки и безупречные рекомендации.
«Золотые руки». Фраза прозвучала в стерильной тишине моих апартаментов как что-то неприличное. Я уже открывала рот, чтобы отказаться, как всегда, но Виктор, присутствовавший на осмотре (теперь он часто присутствовал), поднял голову от планшета.
— Массажист? Мужчина? — спросил он. Голос был ровным, но в нём что-то дрогнуло, как струна, которую слегка задели.
— Да, господин Сокол, — кивнул врач. — Александр Петрович. Очень тактичный, работает только по медицинским показаниям. Исключительно профессионал.
— Нет, — сказал Виктор просто, без объяснений. Одно слово, перечеркивающее рекомендацию.
Доктор замер, покраснев.
— Но… это необходимо для снятия болевого синдрома и…
— Я сказал, нет. Пришлите методику. Технику. Указания по точкам. И список допустимых масел. — Он отложил планшет и посмотрел на врача, и в его взгляде было что-то такое, от чего у того даже в ушах покраснело. — Её будет массировать только тот, кому я доверяю. А я не доверяю незнакомцам. Особенно мужчинам. С «золотыми руками».
В последних словах прозвучала такая ледяная, обезличенная угроза, что доктор Светлов просто кивнул, запинаясь: «Конечно, конечно, я всё подготовлю», — и почти выбежал из комнаты.
Я сидела, пораженная. Это была не забота. Это был акт дикого, первобытного собственничества. Мысль о том, что чужой мужчина будет касаться меня, даже с медицинскими целями, привела его Альфа-сущность в ярость. Он даже не думал о моём комфорте или мнении. Он решал вопрос территории.
Вечером он вошел с той самой плоской коробкой из темного дерева. Но на его лице не было сосредоточенности учёного. Было напряженное, почти хмурое выражение.
— Ложись, — сказал он, ставя коробку на тумбочку. В его тоне не было привычной холодной логики. Было приказание, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы.
— Виктор, это не…
— Ложись. — Он не кричал. Он прошипел. И в этом шипении было столько сдерживаемой ярости, что я инстинктивно подчинилась, медленно перевалившись на бок на кровати.
Он помыл руки, открыл флаконы. Запахло лавандой и чем-то древесным. Его руки легли на мою поясницу, и с первой же секунды я поняла — это будет не «методика». Это будет маркировка.
Его прикосновения не были ни профессиональными, ни нежными. Они были тяжелыми, властными, почти грубыми. Он не разминал мышцы — он заявлял на них права. Его пальцы впивались в напряженные узлы с такой силой, что я вскрикнула.
— Терпи, — прозвучало у меня над головой. Его голос был хриплым. — Если бы это делал он, тебе было бы так же больно. Только его руки… — он сделал особенно сильное, почти болезненное движение, будто стирая невидимую грязь, — …его руки были бы здесь без моего разрешения. А эти — мои. Поняла?
Это было откровение. Его ярость была направлена не на боль. На потенциальную возможность. На мысль о том, что кто-то другой мог бы сейчас быть на его месте. Что чужие пальцы могли бы чувствовать изгиб моего позвоночника, теплоту кожи под тонкой тканью. Его ревность была слепой, иррациональной и ужасающе физической.
И в этом безумном, болезненном массаже было что-то невыразимо интимное. Он не просто снимал спазм. Он стирал саму возможность другого прикосновения, замещая её своим — жестким, собственническим, но безоговорочно личным. Каждое движение его ладоней словно говорило: «Здесь. Только я. Навсегда».
От боли и от этого осознания у меня на глазах выступили слезы. Я закусила губу, чтобы не издавать звуков, но тело дрожало под его руками.
— Плачешь? — он остановился, его дыхание было неровным. — От боли? Или от мысли о нём?
— От… от всего! — выдохнула я, не в силах сдержаться. — Ты… ты с ума сошел! Это же просто врач! Процедура!
— Для тебя — процедура, — прошипел он, снова надавливая на особенно болезненную точку, заставляя меня вздрогнуть. — Для меня — нет. Никто. Никто не будет тебя трогать. Ты поняла это наконец?
Вдруг его движения изменились. После этого всплеска ярости натиск сменился… не нежностью, нет. Скорее, вынужденным контролем. Как будто он сам испугался своей силы. Его пальцы стали двигаться медленнее, глубже, все еще причиняя боль, но теперь в ней была странная, мучительная точность. Он нашел тот самый спазм и начал работать с ним уже не как захватчик, а как… как мастер, пусть и суровый. Боль стала острой, чистой, а затем начала растворяться, уступая место теплу и долгожданному расслаблению.
Он чувствовал это изменение под своими руками. Его дыхание выровнялось. Он молчал, вся его концентрация ушла в кончики пальцев, в чтение реакции моего тела. Казалось, он впервые действительно почувствовал, что делает, а не просто метил территорию.
Когда он закончил, в комнате стояла густая тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Моя спина горела, но боль ушла, сменившись приятной, глубокой усталостью. Он медленно убрал руки, встал и пошел мыть их. Вернувшись, он смотрел на меня, а я не могла отвести взгляд. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. В его глазах бушевала буря — остатки ярости, недоумение от собственной вспышки, и что-то ещё, более сложное. Стыд? Растерянность?
— Так будет каждый вечер, — сказал он, но теперь его голос звучал не как угроза, а как констатация тяжёлой, неизбежной необходимости. Для нас обоих. — Пока не пройдёт. Ты можешь ненавидеть меня за это. Но это будет только я.
Он собрал масла, взял коробку и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Я лежала, не двигаясь, чувствуя, как тепло от его рук медленно расползается по всему телу. Это было самое противоречивое ощущение в моей жизни. Он причинил боль. Унизил своей дикой ревностью. Но он же и избавил от страданий. И в этом насильственном, собственническом акте заботы было больше страсти и внимания, чем в любой формальной процедуре «специалиста с золотыми руками».
И самое ужасное — моё тело, измученное болью, было ему благодарно. Оно откликнулось на эту грубую силу облегчением. Я повернулась на