У меня от такой наглости и слезы на глазах высыхают, и дар речи пропадает.
Демида же моя временная немота, походу, устраивает.
Он откладывает вилку и идет к кровати. Стаскивает джинсы и, улегшись поверх одеяла, подтаскивает к себе мой ноутбук.
— Тебя не учили не трогать чужие вещи? — прорезается у меня голос.
— Ты сожрала мой мозг, — флегматично отвечает Артемьев. — А мне надо проверить документы. С телефона неудобно. У нас послезавтра встреча в Москве, если ты помнишь. Я должен подготовиться.
— В смысле, у нас? — не въезжаю я.
— Ты, Фрося, оскандалилась. Теперь пока не реабилитируешься будешь рядом, на глазах. Поедешь со мной на переговоры. Может, умное хоть раз в жизни что-то скажешь.
Я в шоке.
— Ты реально тут собрался ночевать? — я игнорирую факт, что Артемьев собирается тащить меня с собой в Москву.
— Да, — спокойно отвечает Демид.
В бессилии я опускаюсь на диван. Вот сижу и смотрю на этого индивида, и не понимаю.
Он ведь свин. Гад. Мерзавец.
Кобелина, в конце концов.
И ни разу так и не сказал, что любит.
И что он планирует, тоже не говорит.
Так почему я так рада его видеть?
Почему не выставлю за дверь?
Пялюсь на то, как он скребет небритую щеку.
— Что? — не поворачивая ко мне лица, ворчливо спрашивает Артемьев, непонятно как угадывая, о чем я думаю. — Не успел побриться, у меня беременная баба сбежала.
Идиот.
Не выдержав, я подсаживаюсь к нему и тихонечко пальцем вожу по мелким шрамикам на левой лопатке. Это он, кажется, в школьные годы в разбитое окно лазил. Вроде так говорил.
— Не приставай, — доносится до меня. — Мы не знаем, можно ли тебе заниматься сексом.
Я аж закашливаюсь. Я как бы и не собиралась.
Но от Артемьева отстаю, просто ложусь рядом и пялюсь в потолок. Спать не хочется, я выдрыхлась. И в голове происходит настоящая революция. Я все пытаюсь понять, в какой момент все пошло не так? Как я вообще до этого докатилась?
Спустя минут десять, Демид захлопывает ноутбук и подтаскивает меня к себе.
И не просто так, а со смыслом:
— Я почитал. Если аккуратно, то можно, — и трется щетиной о мою шею.
Мне сейчас не секса хочется, но я не отбиваюсь.
Я соскучилась по его рукам, его объятьям, его дыханию.
Артемьев, конечно, чурбан, но влез мне под кожу. Умудрился-таки.
И вообще, в его прикосновениях появляется нечто новое. Я чувствую себя хрустальной вазой. Демид все еще злится на меня, это ощущается скрытым напряжением в его глазах, но такой бережности в прелюдии у нас не было еще никогда. Поцелуями покрыт каждый миллиметр моего тела, а живот с особым трепетом, и я таю, плавлюсь, поддаюсь ласковым и настойчивым рукам.
Шершавые ладони стискивают мои ягодицы и раскрывают бедра. Горячее дыхание касается влажных складочек, заставляя меня задрожать. Мои пальцы сами запутываются в темных густых волосах на макушке Артемьева, когда его язык от легкого скольжения между срамных губ переходит к давлению на пульсирующий клитор.
Выгибаясь на простынях, я понимаю, что готова пару дней вести себя хорошо.
— Мне кажется, я люблю тебя, Перцевая, — доносится до меня, когда мягкие объятья оргазма принимают меня. — Возможно, это навсегда. Как и желание задушить.
Эпилог
Два с половиной года спустя
Я выхожу из клиники в полном ауте.
Артемьев, который не подозревает, что сейчас ему настанет звездец, спокойно возится с детским креслом. Все ему кажется, что оно недостаточно надежно. Это уже пятое, которое не удовлетворяет его взыскательному вкусу.
Собственно, он даже детские качельки на заднем дворе испытывал так, будто Санька будет кататься на них во время тайфуна.
Мелкая же увлеченно размахивает зажатой в руке игрушкой и периодически сует ее в лицо отцу, закрывая ему обзор.
— Вся в крестную, — ворчит Демид, — одни проблемы от тебя. Сейчас мама придет. Сейчас.
— Уже пришла, — выдавливаю я.
Дочь при виде меня радостно выдает:
— Де? Мам пиша!
Букву «р» мы по-прежнему выговариваем по настроению, хотя умеем.
Артемьев оглядывается и тут же хмурится. Наверное, вид у меня слишком шокированный.
— Что? Сказали что-то плохое? — он начинает нервничать. — Давай в другую клинику съездим. Я говорил, мне надо с тобой идти.
Ой нет.
Уже ходили с ним. Он запугал абсолютно всех. «Если с ней что-то случится… Если вы… Если Фрося… Нам нужно все только самое лучшее…».
Самый нервный отец.
— Ничего плохого, — сглатываю я. — Наверное, даже хорошее. Может быть.
Я механически кручу обручальное кольцо на пальце, как делаю всегда, когда меня охватывает паника или растерянность.
Демид эту особенность за мной знает, и напрягается еще больше.
— Фрося, можно чуть больше конкретики? С ребенком все в порядке?
— С детьми.
— Что? — не врубается Артемьев.
— Ты хотел больше конкретики, — выговариваю я, все еще переваривая новости. — С детьми все в порядке. С обоими.
Сегодня мне попалась та же самая врач, которая ставила мне диагноз с ооцитами. Когда она сообщила, что у меня будет двойня, я в полном шоке спросила: «У меня мало яйцеклеток, и они решили все разом оплодотвориться, чтоб успеть до климакса?».
«С чего вы решили, что их мало?» — удивилась она. — «Все у вас с овариальным резервом в порядке. Вот и последние анализы показывают».
У меня дергается глаз.
Последний раз я проверялась на фертильность тогда, когда эта женщина вынесла мне приговор.
Я говорю: «Как же так? Вы же сами мне сказали, что мне надо срочно рожать, потому что яичники истощились, и скоро я стану бесплодна».
Тетка, побледнев, начинает рыться в своих данных на компе.
В общем спустя полчаса выясняется, что мои анализы одаренная женщина перепутала с анализами сорокадевятилетней Ефросиньей Перфиловой, которая свое полное имя тоже не любит и предпочитает сокращать его до милого «Фрося».
А с моими анализами все зашибись.
Рожать и рожать.
Что я, видимо, и буду делать, потому что я особо не заморачивалась с предохранением, и вот результат.
Когда я поняла, что снова беременна, то восприняла это, как подарок, а оказывается, со мной все в порядке. У меня перед глазами, как на ускоренной перемотке, проносятся все эти два с половиной года: свадьба, беременность, роды. И всего этого могло не быть, если бы одна тетка не в духе не долбилась в глаза.
Я могла не жрать себя за то, что я скоро