— Согласен, — сказал Черненко, немного подумав, — но все же я буду лгать, не век же мне сидеть. Когда-нибудь выйду и… Я откровенно. Какой мне смысл говорить? Я сознался. Хватит и этого. Зачем лишать себя будущего? Глупо. Вещи — это те же деньги. Я не буду говорить.
Когда увели Черненко, Громов сказал:
— Уплыли вещи. И он не скажет. По крайней мере, сейчас. А если скажет потом, может быть, будет поздно. Надо по горячему следу. Юра, тебе задание. Провести полное дознание по факту сокрытия вещей Черненко. Срок — два дня.
…Кто-то осторожно постучал в дверь. Вошла пожилая женщина в синей вязаной кофте.
— Я по делу Черненко. Сосед он наш бывший.
Громов и Курков переглянулись.
— Пошла, было, в свое отделение, а оттуда меня к вам направили… Стыдно мне. Очень стыдно. Потому и пришла… Ведь что получилось, товарищ начальник. Приходит на днях ко мне Черненко и говорит: «Посоветоваться с тобой надо. Без свидетелей». Я, было, удивилась — не баловал соседушка вниманием до сих пор. А он ко мне наклонился и шепчет: «Ты, тетя Маша, о холодильнике мечтаешь». А я, товарищ начальник, правда, давно о машине этой мечтала. «Так вот, — говорит, — хочу отдать тебе и свой холодильник и другие вещи в бессрочное пользование». Ну и попутал меня нечистый, взяла я вещи, каюсь. А как на другой день он переехал от нас и даже адрес новый не сказал, тут-то я и заподозрила неладное…
Слушая рассказ тети Маши, Громов думал: «Не на кого было тебе рассчитывать, Черненко. Мерял людей по себе, а зря. Считал, что человеческая жадность всегда выручит, поможет — и ошибся. Люди стали другими, Черненко. Они стали лучше и чище, и наплевать им на таких, как ты!»
Когда тетя Маша закончила, Громов сказал:
— Вы очень помогли нам. Спасибо. Ведь теперь почти все похищенное Черненко вернется по назначению. И именно вы не дали ему воспользоваться краденым. Еще раз большое спасибо!
* * *
— Вы удивлены этим вызовом? — спросил Громов. Симагин растерянно уставился на китель с капитанскими погонами, задохнувшись, сказал:
— Вот те на, история… Разве это вы?
— Я, — кивнул Громов. — Вспомнили, как музыкальные инструменты помогали мне на складе выбирать?
— Дела-а… — протянул Симагин.
— И для вас, заметьте, не блестящие, — в тон ему сказал Громов.
— Я не воровал, — отчеканил Симагин.
— Знаю.
— Не сбывал краденое.
— Знаю.
— Не пособничал преступникам! Я не соучастник.
— В юридическом смысле — да. Вы не «пособничали».
— Значит, я могу идти? — вскочил Симагин.
— Сядьте! И слушайте. Ваши рабочие пьянствовали в помещении склада. А вы делали вид, что ничего не знаете. Именно поэтому и Голубцов, и Мотин, видя, что все сходит им с рук, превратились в пьяниц, стали воровать. Это не все. Однажды вы увидели Голубцова, который нес футляр с фаготом. Заметив вас, Голубцов пытался удрать. Но вы его остановили… только для того, чтобы прикурить. Голубцов вызывал совершенно явное подозрение, а вы прошли мимо. Потому что вам — наплевать. Что-нибудь хотите сказать?
Симагин торопливо провел платком по бритой голове.
— Судить будете?
— Будем, — жестко сказал Громов.
— А статья какая?
— Равнодушие — ваша статья, Симагин.
— Сколько полагается?
— Презрение людей, пока другим не станете. А теперь идите.
* * *
У Громова и Куркова одновременно возникла одна и та же версия: если незнакомец, купивший у Панина и Голубцова саксофон, оказался около Дома эстрады, не исключена возможность, что он работает в нем оркестрантом.
— Послушай, Юра, — сказал Громов, — тебе не кажется, что Голубцов чего-то не договаривает?
— А вы обратили внимание, что на очных ставках Голубцов, Панин и даже Черненко как-то очень уж охотно говорят о саксофоне, который был продан неизвестному?
— Да. Тут есть и еще одно обстоятельство. Что такое труба «мариго»? Это джазовая груба, употребляемая чаще всего в эстрадных оркестрах. Я уже не говорю о саксофонах…
Они давно уже научились понимать друг друга с полуслова. Такова особенность их работы, таковы они сами — во всем логика, прежде всего логика. А логика — это не всегда и не обязательно слова, сказанные вслух.
— Недоговаривают, потому что говорят охотно, — улыбнулся Курков.
— Охотно говорят об одном саксофоне, не договаривают об остальных и о «мариго». Не в оркестре ли Дома эстрады придется искать нам остальные инструменты?
…Оркестр исполнял увертюру. Одна за другой, сначала едва слышно, а потом все громче, вступали трубы. Пронзительно вторили им тромбоны. А вот уже и их не слышно — все поглотило сочное, густое звучание саксофонов…
В антракте Курков подошел к барьеру, отделявшему зрительный зал от оркестра, и с любопытством стал рассматривать лежащие на стульях инструменты. Вот саксофоны… Но попробуй, угадай, который из них нужен тебе. А вот трубы. И тут не угадаешь…
— Интересуетесь? — сказал кто-то над ухом. — Вы музыкант?
— Да. Музыка — моя стихия, — ответил Курков.
— Даже стихия? Тогда вы, наверное, композитор?
Юрий обернулся, взглянул в насмешливо прищуренные глаза. Какой-то парень с бородкой.
— Нет. Играю на саксофоне. А инструмента нет. Украли. Вот и смотрю. Завидую, — сказал Курков.
— Зачем же завидовать? Беда поправимая? Я уже многим помог, — парень взял Юрия под руку, — пойдемте, поговорим.
В фойе он оглянулся и сказал:
— Давайте без обиняков. Инструмент нужен?
— Нужен.
— Сакс?
— Он самый.
— Тогда так: после концерта встретимся у запасного выхода.
* * *
Когда товарищи по оркестру пригрозили Марку Кокину, что пойдут в милицию и расскажут, как втридорога покупают у него трубы и саксофоны, Марк нагло улыбнулся и спросил:
— А за скупку краденого сколько полагается? Я ведь вас честно предупреждал.
— А мы не отказываемся, — сказал кто-то из музыкантов, — за ошибки бьют.
И, наверное, потому, что сказано это было очень уверенно, Кокин испугался. Весь вечер он ходил и ныл:
— Мало вам, что меня выгнали из оркестра? Хотите, чтоб совсем в тюрьму посадили? Я вас от инструментов избавлю и деньги верну сполна…
Уговорил. И теперь лихорадочно искал — кому бы сбыть. Искал музыкантов. Лучше приезжих. А где их найти? Он искал их повсюду, где мог. А сегодня, увидев подошедшего к барьеру Куркова, подумал: «Чем черт не шутит?»
Вот так и попал Марк Кокин в кабинет Громова. А музыкальные инструменты, теперь уже все, вернулись на базу.
* * *
Громов сел за письменный стол, положил перед собой лист бумаги и аккуратно вывел: «Постановление о направлении дела в прокуратуру… Дознанием установлено…»
Канули в прошлое бессонные ночи