— У меня ей будет спокойнее. А к вам ещё одна просьба… платье надобно. И подвеска. Она говорила о какой-то подвеске-птичке, которую ей отец обещал на именины. Если знаете, о чём речь, то, будьте любезны.
— У жены спрошу.
— Вот и отлично. Савелий, Козьма, я жду вас у машины. Если, конечно, вы не планируете остаться на ночь здесь.
— Идите, — Татьяна махнула рукой. — Действительно, тут оставаться смысла нет. Только позвони.
— Обязательно.
— И я пойду, — Мишка поспешно поднялся. — Загляну домой, а потом…
— А ты останешься, — и тон сестрицы не допускал возражений. — У тебя сотрясение было. Тебе нужен отдых. Покой. И поэтому…
— Карп Евстратович, — я подошёл к задумчивому жандарму. — Нам бы обсудить.
— Я понял, Савелий, — он потёр переносицу. — И в целом версия стоит того, чтобы её проверить. Но обсудим её не сегодня и не сейчас. Сперва и вправду надобно кое-что узнать… уточнить. Потому как теорий много, а вот факты…
— И с тем бы переговорить, с фотографии, помните? Который выжил.
— Помню. Там возникли некоторые затруднения… но решаем. И как только, я вам сообщу. Так что просто наберитесь терпения.
Ага. Просто.
Знать бы ещё, где его берут, это терпение.
В машине Шувалова пахло лилиями. И в маленьком салоне вонь их была столь удушающей, что я не выдержал и зажал пальцами нос, прогундосив вежливое.
— Извините.
— Ничего. Вы неплохо держитесь. Случалось, что некоторые и в обморок падали, — к моему удивлению, Шувалов сам сел за руль. — И речь не о дамах… да и обморок, если подумать, не худший вариант.
— Значит, некроманты упокаивают мертвецов? — Метелька устроился на заднем сиденье и по своей привычке поскрёб его пальцем, то ли пробуя кожу на прочность, то ли просто для порядку.
— В том числе, — Шувалов вёл очень аккуратно. — На самом деле дар наш весьма многогранен. И у каждого, как понимаете, свои особенности. К примеру, мой дорогой племянник Герман поглощает эманации смерти. Именно их вы сейчас ощущаете. Будь он рядом, подобных неудобств не возникло бы. Не говоря уже о последствиях. Поэтому Герману и общение с людьми даётся проще, и в целом пребывание в обществе. А сам по себе дар его ценен, поскольку позволяет менять энергетический рисунок отдельных мест.
— Кладбищ, что ли? — Метелька откинулся на спинку.
— Как раз кладбища и без нас неплохо обходятся. Церковь, молитвы. И зачастую куда более искренние, чем в тех храмах, куда заглядывают, чтобы показать себя. Нет, кладбища… там хорошо, — это было сказано тихо, почти мечтательно. — Но вот, допустим, есть места сражений, гибели многих людей и гибели порой мучительной. Или катастроф, если они были сопряжены с большим количеством жертв. Или вот мор ещё… мы порой выезжаем туда, где прошлась болезнь и собрала многие души, многие жизни. Подобные места, если их оставить как есть, будут притягивать боль и страдания, а там и до прорыва границы недолго. Я поднимаю мертвецов. Могу призвать душу. Или вот упокоить её. Нет, и Герман справится, как и я с его работой, но всегда что-то даётся проще… в нашем роду были те, кто видел смерть, отпечаток её на теле и мог сказать, какой эта смерть была, вплоть до ощущений человека. Хотя последнее неприятно. Были те, кто мог стирать печати её или вот ставить… сила многообразна.
— Ага, — только и нашёлся Метелька.
— Кстати, весьма благодарен вам за племянника. Он ожил буквально на глазах, — Шувалов обернулся. А ведь смеётся, зараза.
— Светочка достала? — догадался я.
— Весьма… своеобразная и деятельная особа.
Своеобразная. Деятельная. И дура. В чём-то. Наверное, мысли мои отразились на физиономии, если Шуваловь пояснил:
— Живая стихия всегда своеобразна. К ней нельзя подходить с человеческими мерками.
Ну да. Верю.
— А как вам… с ней… рядом? — уточнил я на всякий случай.
Мне-то нормально, да и Мишка с Танькой не жаловались. Но мы, чую, особый случай. Шувалов — дело иное. Впрочем, и он сказал:
— Замечательно. А уж моя супруга просто счастлива. Она давно искала какое-то занятие…
— Школа?
— О да.
— И вы не против?
— Отнюдь. Я тоже рад. Рядом с подобными мне человеку, даже одарённому, тяжело. Мне самому бывает непросто справиться с даром. А уж моей супруге, как бы ни старался я не беспокоить её в отдельные моменты, но полностью не закроешься. Она чудесная женщина.
— Вы её украли, — Метелька подался вперёд. — Правда?
— Увы… но не буду врать, что раскаиваюсь. Напротив. Это был на редкость правильный поступок. И выбор. Ни разу о том не пожалел, хотя мой отец был весьма недоволен.
— Собирался женить вас на другой?
Кажется, Метельку не смущала ни разница в возрасте, ни разница в положении, ни в целом-то. Но Шувалов только глянул и ответил.
— Нет. В нашем роду не принято заставлять и уж тем паче женить по воле родителей. Наш дар и без того накладывает существенные ограничения.
За дорогой он тоже следил.
— Скорее уж отец был недоволен моей поспешностью, которая дорого обошлась роду. Но это дело прошлое… проблема в ином. Наша сила влияет не только на нас, но и на мир. И сколь бы я ни пытался ограничить её проявления, избавить от них вовсе я не могу. А для человека, даже одарённого, постоянно находиться в этом изменённом мире сложно. Артефакты защищают тело, но вот излечить хандру с тоской они не способны. А вот ваша… родственница… она вполне справляется. И потому, поверьте, мы более, чем кто либо, заинтересованы в том, чтобы уберечь её.
Молчу.
Вот скользкая тема какая-то. Но Метельку это не смущает.
— А ваша жена, она одарённая, да?
— Да. Целитель. Увы, слабый. К тому же в Смольном полагают чрезмерное развитие женского дара вредным.
— Вы ведь пытались заключить помолвку Дмитрия с сестрой Серёги, — Метелька, кажется, пришёл к выводу, что, раз отвечают, надо спрашивать. В целом я его поддерживал. Молчаливо.
Никакое знание лишним не будет.
— Не совсем. Скорее предварительный договор о намерениях, который ни к чему бы не обязывал, но в то же время позволял бы детям проводить время вместе.
А чем больше времени проводишь рядом