— Я должна быть там, Арман. С Настей. — настаиваю, забрасываю телефон в сумочку, подхватываю тяжелую статуэтку и тянусь к ручке на двери. — Если ты устал, отправляйся в гостиницу.
— Катя, не дури. Уверен, что там нет ничего серьезного.
Останавливаюсь и медленно оборачиваюсь.
— Я очень на это надеюсь, но близкие люди нужны нам рядом, даже когда нет ничего серьезного. И да… Пожалуйста, сними для себя отдельный номер, — решаюсь.
Широкая ладонь снова обхватывает мою руку. Сдавливает. Больно.
— Что это значит? — злится он.
— Это значит, что мы слишком разные, — вырываюсь и открываю дверь.
Теплый, морской воздух тут же попадает в нос. Вкусный до невозможности. И даже статуэтка, будто легче становится.
Не оборачиваюсь.
Пересекаю дорогу, огибая капоты автомобилей, пытаюсь сориентироваться на местности и заказываю такси к ресторанчику на углу. Пока еду в приемный покой, смотрю на темнеющее сочинское небо и страшно волнуюсь за сестру. Нестерпимо хочется, чтобы у нее все было хорошо.
Чтобы хоть как-то отвлечься, звоню Лие и прошу Катю задержаться.
— Адам, — стук моих каблуков вместе с шелестом бахил разлетается по пустынному коридору.
Варшавский поднимается и идет ко мне навстречу. Воротник его рубашки ослаблен, всегда идеально уложенные волосы в творческом беспорядке.
— Как она?
— Пока не знаю, — отвечает он устало и смотрит в дверной проем. Не дождавшись Армана, переводит взгляд на меня. — Артема недавно вызвал врач.
— Я страшно волнуюсь… — признаюсь.
— Я тоже, но сделать мы ничего не можем, Катя. Будем ждать. Уверен, что все будет хорошо.
— Надеюсь…
Опустив золотой шар на скамейку, к такому же, только с надписью «За лучший фильм», медленно опускаюсь.
— Мне так жаль, что ты не получил «лучшего режиссера». Как ты думаешь, отец мог на это повлиять?
— Вряд ли, — Адам садится рядом и качает головой. — Думаю, ему сейчас не до этого.
— Что ты имеешь в виду? — становлюсь подозрительной.
— Ничего такого, Катя, — говорит он после легкой заминки. — Просто, думаю, Антон Павлович вряд ли мог повлиять на жюри. К тому же Толмачев неизлечимо болен. Поговаривают, «Жизнь» — его последняя картина. Вполне логично отметить эту работу, тем более она действительно получилась.
— Я очень расстроилась, — признаюсь, упираясь затылком в больничную стену.
— Да ну… радоваться надо. Для проката звание «лучший фильм» — гораздо интереснее, чем, если бы академики потешили мои личные амбиции. Сейчас главное — зритель. Фонд Кино не принимает выданный на съемки кредит регалиями и наградами. Всем нужны деньги, Катя. Поэтому не расстраивайся…
Как так получается, что Варшавский и Багдасаров оба говорят про деньги, но речь второго меня неимоверно раздражает?
Мои пальцы первыми находят ладонь Адама. Сжимают ее под впечатлением о сегодняшнем вечере.
— Хорошо, я не буду. Но для меня, ты — все равно лучший… режиссер, — добавляю поспешно.
— Тогда мне стоило проиграть, чтобы это услышать, — он смеется и обхватывает мои пальцы в ответ.
Эту ночь мы проводим в больнице.
Вдвоем.
В основном молча, но плечом к плечу.
А под утро узнаем, что Настю оставляют здесь на несколько дней. Из-за сильного удара осложнения могут проявиться спустя время. Радует только одно: врач заверят, что опасность выкидыша миновала.
*
Глава 49. Адам
Сегодняшняя утренняя Москва странно молчалива. Возможно, это как-то связано с тем, что на часах всего полшестого утра и пустынные улицы не успела заполнить одна большая, как артерия, автомобильная цепочка, но скорее всего, дело в другом.
Я слишком долго ждал.
Этого утра, этого дня.
Нашего отъезда с Катей.
Только вдвоем.
— Спасибо, что согласился отвезти, — хлопаю брата по плечу и проверяю экран телефона.
Стефан сонно на меня смотрит и тепло улыбается.
— Да я без проблем. Ты ведь знаешь.
— Знаю, — киваю с улыбкой. — Как твои поставки? Все в порядке? Редко видимся.
Он посмеивается и перестраивается в крайний левый ряд.
— Что с ними будет, с моими поставками? Это ведь металл. Максимум заржавеет. Вагоны стоят, грузчики пьют — все как всегда. Ты-то как?.. Последние две недели действительно редко тебя видел…
— Было много работы после «Кинотавра», — соглашаюсь.
— Новый проект? Фильм? Или реклама?
— Ни то, ни другое. Надо было закончить в монтажной, и согласовать несколько кастингов на будущее. С этими переездами и стартом фильма на две-три недели выпаду из обоймы — это всегда сложно.
— Точно. Так какие планы, брат?..
Я усмехаюсь:
— Что ты имеешь в виду?
Стефан смотрит на меня с некоторой иронией, подмигивает и заезжает во двор.
Я тут же ищу глазами белый внедорожник Багдасарова и, заметив его отсутствие, удовлетворенно киваю. Паркинг в этом районе — немыслимая роскошь. Кате он достался от арендодателя, вместе с квартирой.
— Я про твою бывшую жену, — напоминает о себе Стефан. — Что происходит, Адам? Если честно, я думал — ты начал новую жизнь… Вы ведь развелись. Официально развелись. Катерина никак не отреагировала на твои извинения, начала жить с этим хреном из телевизора, ты начал встречаться с Асей. Хорошая девушка, спокойная, хозяйственная. Маме бы понравилась, в отличие от… — с грустной улыбкой вздыхает.
— Ты прекрасно знаешь, что ее мнение волнует меня в последнюю очередь. Кстати, пришли мне счет на второе полугодие из клиники. Я оплачу.
— Отправлю-отправлю. Так… когда все снова поменялось? Скажи мне!
Задумавшись, вспоминаю все что случилось за последний год.
Отпускать Катю, не разлюбив, было сложно. Будто кусок мяса вырвали.
Еще сложнее — видеть, как она живет с другим.
Представлять их вдвоем — самый настоящий ад, как и наблюдать, что твоя родная дочь растет с чужим человеком и с каждым новым днем привыкает к нему все больше.
Это вообще пытка.
Мне еще крупно повезло: ни у Лии, ни у Армана не возникло какой-либо особой взаимной симпатии. Она на него не жаловалась, нет. Но и позитивных эмоций, какой-то близости или хотя бы интереса, я не заметил. Правда, никогда не выспрашивал.
Зарекся. Это все… слишком.
— Когда все снова поменялось? — переспрашиваю сам у себя. — Я считаю, чувства, если они настоящие, никогда не умирают. Это совершенно точно. Меняются люди, их приоритеты, обстоятельства. А чувства — никогда.
— Интересная теория, — Стефан тоже задумывается.
Я снова