— Вот и отлично, — сумел сказать Таль серьёзно.
Остальные промолчали.
— Что ж, считаю совещание закрытым, — подвел черту Адольф Андреевич Миколчук голосом, в котором слышалась усталость долгого дня, разбавленная казенной важностью, как сметана к закрытию магазина.
И все, точно подхваченные невидимым, но неумолимым потоком, неспешно, с тихим шорохом стульев и приглушенным перешептыванием, разошлись. Все, кроме меня. И, разумеется, кроме самого хозяина кабинета, Адольфа Андреевича, который остался сидеть за своим широким, слегка потертым по краям столом, заваленным папками с надписями «Срочно», «На утверждение», «К докладу», и прочие.
Когда за последним из гроссмейстеров — а последним, с видом человека, забывшего что-то весьма важное, но не решающегося вернуться, оказался сам Полугаевский — тихо щелкнула и закрылась дверь, наступила тишина. Миколчук откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло, нарушая молчание, словно старый пес, потягивающийся у ног хозяина. Он снял очки, протёр переносицу, оставив на ней красноватый след, и взглянул на меня усталыми, слегка покрасневшими глазами.
— Я, конечно, рад, Михаил Владленович, — начал он, голос его звучал глухо, как будто доносился из-за ваты. Он взял паузу, долгую, мучительную, в течение которой его взгляд блуждал по стенам, увешанным портретами чемпионов разных лет, по книжным полкам, где томились уставы, положения и отчеты, и, конечно, обязательные синие томики. В углу стоял шахматный столик с фигурами, которыми играли Таль и Ботвинник в матче-реванше шестьдесят первого года.
— Но… — наконец выдохнул он, и это «но» повисло в воздухе, как вопрос о повышении оклада врачам и учителям. Который год всё висит и висит. Ни вверх, ни вниз.
— Но? — подал я реплику, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и непринужденно. Я знал это «но». Оно было предсказуемо, как нормальный летний дождь.
— Но у вас, вероятно, есть свои резоны, не так ли? — спросил Миколчук, вновь надевая очки. Его взгляд за стеклами стал пристальным, изучающим, как у бухгалтера, проверяющего сомнительную смету. В этом взгляде читалась вся его жизнь — жизнь человека, прошедшего долгий путь до начальника отдела шахмат Спорткомитета СССР, человека, научившегося виртуозно обходить острые углы и гасить любые искры недовольства до того, как они разгорятся в пламя.
— Не только резоны, но и условия, Адольф Андреевич, — подтвердил я его невысказанную догадку.
— Надеюсь, они не выходят за пределы возможного, — вздохнул Миколчук, и в его вздохе было столько обреченности, будто я попросил у него новый роман братьев Стругацких, изданный «Посевом». Он потянулся к коробке «Казбека», замер, вспомнив, наверное, о врачебных запретах, и лишь потер пальцами край стола.
— И я надеюсь, — с оптимизмом произнес я, разводя руками, словно обнимая невидимые горизонты светлого будущего советского шахматного спорта.
— Итак? — спросил он, сжав губы в тонкую ниточку. Его пальцы нервно перебирали край папки с грифом «ДСП».
— Итак, — начал я, вставая и делая пару шагов к окну, за которым медленно гасли огни большого города, погружаясь в сизую вечернюю мглу.
— Во-первых, следует пересмотреть положение о коэффициентах при начислении призовых. Коренным образом. Нынешняя система… — я обернулся к нему, — она, Адольф Андреевич, мягко говоря, не способствует укреплению международного авторитета. Советские и зарубежные участники должны быть в равных условиях. Без всяких там «но» и «если». Принцип спортивного равенства, товарищ Миколчук.
— Это… — он помедлил, поскреб ногтем по этикетке папки, оставляя белую царапину на темно-зеленом коленкоре, — … это, я думаю, возможно. В принципе. Надо будет посоветоваться с планово-финансовым отделом… Составить служебную записку… Голос его увяз в трясине бюрократических процедур
— Не сомневайтесь, — уверил я его, и поднял взгляд к потолку.
Миколчук посмотрел вслед за мной. Потолок как потолок. Можно бы и обновить побелку, но в целом вполне пристойно.
— Далее, — продолжил я, переведя взгляд с потолка на хозяина кабинета. — Далее, уверен, вы как человек опытный и проницательный, прекрасно понимаете, что чемпион мира, действующий чемпион мира — это особая статья.
— В каком смысле особая? — насторожился Миколчук. Его рука инстинктивно потянулась к телефонному аппарату.
— Во многих, Адольф Андреевич. Во многих смыслах. В том числе, — я сделал едва заметную паузу, давая словам набрать вес, — и статья расходов особая.
— В какой же сумме это выражается? — спросил он, и голос его слегка дрогнул, предчувствуя недоброе. Он уже мысленно листал сметы, представляя недовольные лица в бухгалтерии и вышестоящих инстанциях.
— Мое условие, — произнес я четко, глядя ему прямо в толстые стекла очков, — очень простое: «Волга, Газ-24».
— Автомобиль? — вырвалось у Миколчука. Его лицо выразило целую гамму чувств, сменявших друг друга с калейдоскопической быстротой: искреннее, почти детское изумление, затем возмущение, и, наконец, леденящий ужас. Он даже отодвинулся в кресле, словно я положил на стол гадюку. — Автомобиль⁈ Да вы… Михаил Владленович!
— Нет, пылесос, — невозмутимо парировал я, позволив себе легкую, чуть язвительную улыбку. — Конечно, автомобиль, Адольф Андреевич. И не просто автомобиль. Обязательно в экспортном исполнении. Обязательно белого цвета. Белого, как совесть истинного коммуниста. И обязательно с вручением сразу, по окончании турнира. Прямо на закрытии. Под аплодисменты.
Я представил себе этот момент: вспышки фотокамер, завистливые взгляды коллег.
— Но у меня… — Миколчук закашлялся, смахнул невидимую пылинку со стола, его пальцы барабанили нервную дробь. — Но…у нас нет такой возможности! Автомобиль… да ещё «Волгу»… да ещё экспортную… Михаил Владленович, вы же понимаете! Это же не тренировочный костюм!
— Тренировочный костюм, кстати, тоже не помешает. Олимпийский. Но на костюме не настаиваю. А насчет автомобиля обратитесь к Павлову, — спокойно предложил я, как будто советовал диету для похудания. — К Сергею Павловичу. Не откладывайте, прямо сегодня. Вот я уйду, а вы сразу позвоните.
Я сделал паузу, давая время на совету укорениться в его сознании. — Учтите, Адольф Андреевич, это не лично мне приз. Ни в коем случае. Это приз победителю турнира. По самому что ни на есть спортивному принципу. Кто победит, тот и получит ключи от машины. Честно, открыто.
— Позвонить? — переспросил Миколчук с сомнением. — Сергею Павловичу? Да он… Он же скажет…
— Обязательно позвоните, Адольф Андреевич, — повторил я, уже двигаясь к двери, чувствуя, что пора уходить, оставив зерно сомнения прорастать в этой благодатной почве бюрократического страха и надежды. — Попытка не пытка, как говорится. А в данном случае, совсем наоборот. Это же шанс! Может, и обойдётся, а?
Я остановился у двери, взялся за ручку.
— И знаете что? — добавил я, обернувшись к нему. — Всё будет хорошо. Позвоните, и жизнь ваша, Адольф Андреевич, тотчас же заиграет новыми, самыми что ни на есть яркими красками! Уверяю вас.
Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив Адольфа Андреевича Миколчука