Я метнула на неё предупреждающий взгляд: дескать, давай об этом не здесь и не сейчас. Вон, у Черема уже и глаза заинтересованно загорелись, и уши, как у охотничьего пса, поднялись. Только что стойку не делает на очередную сплетню.
Мстишка предупреждению вняла, повернулась к Блёднару и шустро сменила тему:
– Блёд, а хозяйствование и посохи – они только здесь сильны? Или, как у силда Славнара, могут проявиться вне прежнего пути?
Блёднара, хвала праху, сплетни не интересовали, и пока мы с Мстишкой обсуждали своё, девичье, он уже успел убрать листву, раскидать для мамы метки по вычищенным деревьям и ещё одно пролечить. Меня кольнула совесть. Вообще-то подземелья на сегодня вроде как отменяются, и я тоже полечить могу…
– Посох – нет, – Блёднар перебрался к следующему дереву и зачеркал по земле, рисуя лечебные знаки. – Посох, Мстиша, на сцене тебе пригодится только для образа. Вне земли смотрителей он тебя разве что от порчи прикроет, как ищейский амулет. Призывать его и напускать на нерадивых поклонников праховый туман уже не выйдет. А вот хозяйствование – да. Посмотри на Рёдну. У неё самая лучшая в Нижгороде чайная и самые вкусные на всех Сонных островах пироги. Потому что она любит своё дело и вкладывает в него душу. Это и есть хозяйствование – любить, держать в порядке и вкладывать душу. Как ты песни любишь и душу в них вкладываешь. И ни с возрастом, ни с уровнем силы это не связано. Это или есть в тебе, или нет. Но, конечно, хозяина надо найти в себе и ощутить, поверить в него, раскрыть и развить.
Он шепнул наговор, исцеляя дерево, и добродушно предложил:
– А не споёшь? А?
Мстишка спустила на плесень праховый туман и согласилась:
– Потом. За обедом немного. Ну или когда работы не будет. Мы ещё не умеем, как вы, два дела совмещать – петь одно и наговаривать второе.
Я тоже подлечила пару деревьев, задвинула совесть подальше, взяла посох под мышку и отправилась исступлённо жечь плесень.
Ибо. Совместимо ли хозяйствование с порчами? Можно ли одно место любить, а в другом гадить? Сдаётся, что нет. Хозяйка – она же везде хозяйка, значит, всякое кладбище должна прежде всего любить. И не вредить ему ни словом, ни делом.
А хозяйка ли эта самая хозяйка? Или нечто иное? Как думаешь, Ярь?
Тишина.
Друг, а ты чего такой молчаливый сегодня? И так далеко от нас работаешь? Тебе что-то будет – за то, что Блёднар рассказал?
Алые всполохи мелькали очень далеко – почти у самой стены.
«Да нет, не будет. Но и я вроде как виноват и завет предал, – несчастно просвистел Ярь. – Должен был уговорить его молчать… А я позволил…»
– Надеюсь, тебе просто стыдно? – встревожилась я.
«Это не «просто»! – возмутился Ярь. – Мне ОЧЕНЬ стыдно, Рдяна! И мне это надо как-то пережить!» – и гордо замолчал.
Но вспышки прахового огня замелькали ближе.
– Ты всегда можешь спуститься в наш семейный склеп и попросить у деда прощения, – напомнила я. – И сказать – и ему, и себе, – что ничего сделать не мог. Ты же не всесилен. Дед тебя услышит и наверняка поймёт. Он вообще-то сам в сложных случаях рассказывал о том, до чего я не доросла.
«Увы мне, вечная матерь», – мрачно и подражая Сажену просвистел Ярь, и вспышки стали ещё ближе.
Я улыбнулась, сжигая плесень:
– Ты справишься, друг. А если будет совсем тошно, то не молчи, я всегда тебя выслушаю. Хотя бы.
«Будто бы тебе своих проблем мало… – проворчал Ярь. – И своих, смотрительских, и наших».
– В том-то и дело, что они почти все наши, – я перебросила посох из руки в руку и снова сунула под мышку. – И нам надо бдеть, а не в переживаниях тонуть. Соберись.
Помощник просвиристел что-то невнятное, а потом, когда я отошла от своих спутников в поисках очередной плесени, появился из алой вспышки. Невесомо опустился на моё плечо и щекотно прильнул к шее. И я вспомнила, что в таких случаях говорил дед.
– Ярь, – сказала я мягко, – как старший смотритель я полностью одобряю твои действия. И дозволяю тебе и впредь нарушать некоторые заветы старших, когда речь идёт о жизни и смерти, о защите кладбища и нас, его смотрителей. Дозволяю.
Он понятливо свистнул, но остался в прежней позе.
– Утешайся, если помогает, – разрешила я и осторожно пересобрала растрепавшиеся волосы в короткий хвостик.
И дальше так и жгла плесень, пока мама не позвала нас обедать.
– Рдяна, хватит, – она озабоченно посмотрела на меня. – Ребята-то с посохами работают, а ты который день из себя черпаешь. Остановись. Ты слишком бледная и глаза потускнели. И у тебя трое праховых. Оставь плесень нам, хорошо? И сходи в святилище, восполнись. Иначе завтра ни искры не разожжёшь. А ты, Ярь, прекращай страдать и внимательно следи за своим смотрителем. И не только. Полезное дело – лучшее лекарство от хандры, помнишь?
Ярь вспорхнул с моего плеча, исчез в сплетении полуголых ветвей и молча, ожесточённо набросился на серого захватчика. Я сполоснула руки, села за стол и взяла ложку.
– Хорошо, мам.
Обед грозил стать мрачно-молчаливым (из-за меня), но Черем не был бы самим собой, если бы опять не взял общение в свои руки и не развёл всех на разговоры и смех. Даже меня.
В конце концов, у нас прахова хозяйка на пороге, а я ещё не прочитала об изгнаниях. У Блёднара спрашивать постеснялась – и ему эта тема вряд ли приятна, и маме, если благодаря Ярю она слышала об ищейцах, посохах и прочем. А у меня четыре справочника на тумбочке – изгнания краткосрочные, среднесрочные, долгосрочные и вечные.
Вот и займусь. Праховыми. Справками для Управы. И учёбой.
После обеда я забрала у мамы сумку с посудой и пообещала Блёднару покормить и выгулять Дарика. Но сначала – дело.
– Ярь, где праховые?
«Один упокойник, два неспокойника, – свистнул он. – Далеко отсюда. Иди «мостом» на меня».
Я на всякий случай попрощалась с Мстишкой и Черемом и ушла «мостом» сначала к упокойнику. Проводила, убрала склеп, записала в справочнике имя, удалила метку, перезамкнула защиту участка. Ощутила, что да, права мама, хватит из себя черпать, и снова открыла «мост» –