– Подарки принято дарить после нового года, – ошарашенно напоминаю я, все еще разглядывая коробочку на двадцать четыре штуки.
– Ты оказалась очень нетерпеливая, и распаковала досрочно. Не пропадать же добру, – Стах прижимается ко мне добром, тьфу эрекцией.
– Но это ты сказал, чтобы я посмотрела!
– А ты купилась, – довольно подтверждает он.
Я бы возмутилась его коварством, но поцелуй не дает мне это сделать.
Шампанское бьет пузырьками в голову, а возбуждение сладким напряжением наливает низ живота, когда руки Стаха принимаются исследовать мое тело, открывая все новые и новые эрогенные зоны.
Как-то сам собой подол оказывается задран, а я оказываюсь уложена грудью на низкий подоконник.
– Только скажи мне, что чулки ты напялила для того додика… – хрипит Стах, запуская пальцы под белое кружево, прикрывающее самое интимное.
– А если и так? – отвечаю, кусая губы, потому что на поверхностных поглаживаниях Стах не останавливается. Раздвинув набрякшие складочки, он скользит подушечкой вдоль горячей щелки, дразня клитор, и быстро добивается повышения влажности.
Теплый фронт пришел. Ага.
Тает все.
– Если так, то мне придется объяснить тебе кое-что, Люся.
Пальцы ныряют в сочную дырочку, которая сегодня готова к гостям намного быстрее, чем вчера. Я уже с напряжением свожу лопатки, оттопыривая попку.
– Например, что? – уточняю под вжиканье молнии, и голос у меня… Мама дорогая! Столько приглашения поиметь меня, я от себя еще не слышала.
– Ну раз словесно ты не понимаешь, мы пойдем другим путем.
И головка давит на зудящий вход. В этот раз Стах не стал меня баловать предварительным оргазмом, и поэтому его вторжение ощущается совсем по-другому. Тугое, острое, оно как бы присваивает меня. Я обтягиваю толстый длинный член, как тонкая перчатка. Дрожу и пульсирую н нем.
Стах медленно, с оттяжкой загоняет поршень раз за разом, пока киска не начинает порочно хлюпать, выдавая с головой, что мне все нравится. Колючие мурашки от промежности бегут к животу, превращаются в горящие угли там в женском естестве. Грудь вздрагивает от каждого толчка, и черная густая волна поднимается надо мной до тех пор, пока напряжение не становится не выносимым. Я словно натянутая струна, которая вот-вот лопнет. И когда меня смывает неожиданным оргазмом, не могу сказать от чего я большем шоке: от того, что это впервые, когда я кончаю без ручной стимуляции, или от того, что мы собственно только начали, Стах еще даже не разогрелся.
Но скоро мне становится не до анализа.
Новый виток виража уносит меня, и я больше не задаюсь вопросами.
– Черт, я забыл подарочную упаковку, – чертыхается Стах, когда все-таки изливается на мою попку. – Ну ничего. Проверим гуся и исправим.
Уронив бессильно лоб на предплечья, лежащие на подоконнике, я все-таки спрашиваю:
– А почему такая сложность с покупкой-то была?
– Мама вчера проехалась по всем ближайшим магазинам и аптекам и скупила весь запас. Новые поставки будет только после новогодних праздников. Ближайшие две недели презервативы можно добыть только в городе.
P.S.
Ровно через год
Все плохо. Канун нового года, и мы опять разругались со Стахом.
Он в последнее время постоянно мрачный.
Похоже, я ему окончательно надоело.
Из того, что я выяснила у его мамы, у Стаха отношения никогда не переваливали за срок в пару месяцев, а мы уже целый год вместе, и он явно уже не знает, как все это прекратить.
Я бы и рада гордо хлопнуть дверью, но каждый раз, когда я собираюсь с духом, чтобы не реветь, и собираюсь завести непростой разговор, Стах, избегая скандала, переносит все разборки в койку и зверствует как никогда в другие дни.
Я понимаю, что выяснения и расставания никто не любит, но так не может больше продолжаться. У меня уже нервы ни к черту. И в последние дни слезливость повышенная. Мне даже кусок в горло не лезет в присутствии Стаха, начинает мутить, и он от этого еще больше злится.
А началось все несколько месяцев назад, когда мне окончательно сделали хату.
Вообще первый этап ремонта, когда мне казалось, что можно въезжать, был закончен, как и планировалось, в конце февраля, но тогда у нас со Стахом был такой сладкий период, что я не торопилась съезжать. А потом, когда стало пора отдавать ключи хозяйке дома, как-то незаметно я переехала в соседний. Ненадолго, пока все вещи не разберу, пока технику не подключат…
К лету, когда я все же решилась на возвращение, Стах поехал проверить, что там мне наделали мужским взглядом. Раскритиковал все. Тут неготово, там недоделано, тут работали рукожопы…
Нанял бригаду, которая исправляла косяки все лето. Надо отдать должное прорабу, я бы не выдержала. Каждая инспекция Стаха заканчивалась новыми требованиями. И только в сентябре уже стало очевидно, что придраться больше не к чему.
Я стала покупать комнатные цветы, всякие штучки для Шашечки и одного из ее сыновей, которого решилась оставить себе, а Стах, глядя на складируемое мной в подсобке барахло, зверел.
И вот сегодня с утра опять что-то доставал и ему чем-то помешало большое кашпо под замиокулькас. На мое обещание поскорее увезти все это, меня злобно оттрахали и без всяких извинений уехали.
Уже восемь часов вечера, пора гуся ставить в духовку, в его нет.
Может, еще не поздно уехать к Аньке? Потом останусь на своей квартире, а после праздников заберу отсюда вещи…
Так и сижу абсолютно несчастная, переругиваясь с Шашей. Она до сих пор обнюхивает все и ищет рыжего, который оказался на самом деле котом Натальи Константиновны, временно переданным на содержание сыну, а теперь отбывшему к хозяйке.
В половине девятого происходит явление Христа народу.
На кухню, где уже сервирован стол, заходит Стах.
Мрачный, зубы стиснуты.
Он молча ставит передо мной точно такую же, как и в прошлом году, коробочку.
– Открывай, – сердито требует Стах.
– Послушай, не стоит… – у меня сейчас слезы потекут. Ну какие подарки? Какие напоминания об отличных днях, когда сейчас все плохо?
– Открывай, Люся!
Дрожащими пальцами распускаю ленту, заглядываю под крышку и застываю. Не веря собственным глазам, я переворачиваю ее кверху дном и трясу.