— Дам охрану из дворцовой полиции. Надень костюм, галстук. Распахнешь шубу, сядешь за стол важный…
— И?
— Будешь подписи собирать в поддержку манифеста. Резолюцию митинга я тебе напишу.
Старовер тяжело вздохнул, перекрестился.
— На, иди читай манифест — я подал Кузьме копию — Вникай. Будут какие вопросы — разъясню.
* * *
Площадь перед Зимним дворцом, еще вчера скованная льдом официального церемониала, бурлила, словно весенняя река, прорывавшаяся сквозь заторы. Слякоть под ногами, промозглый ветер с Невы — ничто не могло остановить поток людей. Еще ранним утром, едва первые лучи январского солнца пробились сквозь тусклое петербургское небо, дворцовая площадь снова начала заполняться. Сначала небольшие группы, затем целые колонны, словно по невидимому сигналу, стекались сюда со всех концов столицы. Кузьма, в своем черном тулупе, с аккуратно подстриженной бородой, выглядел несколько растерянным, но держался молодцом. Рядом с ним, на сколоченной сцене, украшенной кумачовым транспарантом «Да здравствует манифест 1 февраля!», уже стоял массивный дубовый стол, покрытый красным сукном. Мои люди из дворцовой полиции, одетые в штатское, незаметно растворились в толпе, обеспечивая безопасность, а также следя за настроениями собравшихся.
К моему удивлению, на площадь выходила вся интеллектуальная элита Питера. Профессура в широких, ниспадающих одеждах, инженеры в строгих сюртуках, творческая интеллигенция, с ее неизменными шарфами и беретами — все они, словно по велению невидимого дирижера, стекались к центру площади, создавая вокруг сцены плотное кольцо. Я видел там и представителей других сословий, тех самых, чьи привилегии отменялись манифестом. Но они пришли не протестовать, а присоединиться к общему ликованию. Их лица, до этого озабоченные, теперь светились надеждой, а глаза горели энтузиазмом. Кузьма, видя этот поток, быстро сориентировался. Он, словно опытный организатор, начал расставлять своих «помощников».
— Прошу вас, господа, не стойте без дела, — его голос, усиленный рупором, разносился над толпой, — кто готов помочь в великом деле строительства новой России, прошу ко мне!
И к нему потянулись. Один за другим к столу подходили уважаемые люди, чьи имена были известны всему Петербургу.
Я наблюдал за всем этим с балкона Зимнего дворца. У меня был с собой театральный бинокль, позволявший рассмотреть каждую деталь, каждое лицо в этой бурлящей толпе. Внизу, в отдалении, сгруппировались плотные ряды полиции, их шапки, покрытые инеем, тускло поблескивали в мутном свете дня. И это вызывало у меня тревогу.
Рядом стоял верткий, шепелявый комендант дворца по фамилии Зиновьев. Тоже с биноклем. Он то и давал мне комментарии так сказать в режиме реального времени. Я видел, как к Кузьме поднимается седовласый, с благородной осанкой человек — Анатолий Федорович Кони, Прославленный юрист, сенатор, чье имя было синонимом справедливости и честности. Его присутствие на митинге придавало движению особую значимость, легитимность. Рядом с ним, с одухотворенным лицом и горящими глазами, поднимался философ Владимир Сергеевич Соловьёв. Спустя час подошел профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Тоже поставил подпись под резолюцией митинга. Кто только не побывал на площади… Мережковский, изобретатель радио Попов… Последнего я взял в оборот — комендант сбегал, пригласил его в Зимний на чашку кофе. А уже в малахитовой гостиной, я представился, развернул перед изобретателем целую эпическое полотно под названием «развитие радиопромышленности в России». Свой завод оборудования, вышки по всей стране, центральный узел радиовещания… Впечатлил. Больше даже тем, что принимал его в месте, где императоры встречались с послами и именитыми подданными. Договорились о создании товарищества на вере — я обеспечиваю финансирование и закупку западного оборудования, станков, Попов двигает проект в качестве директора.
* * *
Уже под вечер, Кузьма принес устав движения «1 февраля». Составил его Кони, даже успели проголосовать на митинге. Пункты были четкими и понятными: полная поддержка манифеста, требование выборности Сената, дальнейшее развитие идей конституции и судебной системы. Уже разговаривая с Поповым, я краем уха слышал, как толпа ликовала, каждое новое предложение встречалось громом аплодисментов и одобрительными возгласами.
Но была в этой бочке меда и ложка дегтя. Ее мне по телефону озвучил полковник Зуев.
— Граф, генерал-губернатор Петербурга Клейгельс вызвал казачью команду. Приказал разогнать митинг на дворцовой площади. Думаю, он получил телеграмму от Владимира Александровича. А может еще и от Сергея Александровича.
Я выругался про себя. Разгон митинга был бы катастрофой, которая могла перечеркнуть все, чего я добивался. Небось не обойдется без крови… Немедленно, без промедления, я бросился к выходу. Запрыгнул в свою экипаж, что уже ждал меня у парадного подъезда. Кучер, привыкший к моим стремительным перемещениям, тут же хлестнул лошадей, и сани помчалась по улицам, направляясь к зданию генерал-губернаторства на Мойке.
По дороге я прокручивал в голове варианты. Клейгельс — человек старой школы, исполнительный, но не лишенный прагматизма. Ему нужна была веская причина, чтобы отступить от указаний великих князей. И этой причиной не могло быть только гуманизм. Тут надо что-то другое придумать…
Генерал-губернатор Санкт-Петербурга Николай Васильевич Клейгельс принял меня почти сразу, его лицо было пунцовым от напряжения, а руки, лежавшие на столе, заметно подрагивали. Он, должно быть, сам понимал всю тяжесть своего решения.
— Ваше сиятельство! — воскликнул он, едва я вошел, — Зачем вы здесь⁈
— Остановите казаков, Николай Васильевич! — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Немедленно! Это будет кровавая баня.
Клейгельс скрипнул зубами.
— Но толпа… Она может потерять контроль и начать буйствовать!
— Это не толпа, Николай Васильевич, — резко оборвал я его, — это весь цвет Петербурга. Ученые, юристы, писатели, инженеры. Вы что, хотите расстрелять их? Хотите, чтобы ваше имя вошло в историю как имя мясника, который утопил в крови надежды русского народа?
Генерал-губернатор вздрогнул, его взгляд стал еще более растерянным. Он, кажется, не ожидал такой прямолинейности, такого жесткого давления.
— Вы порядочный человек, Николай Васильевич. Если не дай бог дойдет до крови, то это не только навредит царю, это навредит и вам. Вас снимут с должности, отдадут под суд, и все ваши заслуги будут забыты.
Я сделал паузу, давая ему время переварить мои слова.
— Что же делать? — наконец, произнес он, его голос был глухим.
— Прикажите казакам вернуться в казармы, — ответил я. — А мне поручите взять ситуацию под контроль. Я сам переговорю с представителями митингующих.
— У них уже есть представители⁇
— Да. Резолюцию составлял Кони. Подписали Попов, Соловьев, Мережковский…
— Действительно, все уважаемые люди
— О чем я вам и толкую! Не какие-то революционеры или бомбисты.
Клейгельс, тяжело вздохнув,