— А эта что здесь делает? — бросает она.
Секунду я просто пялюсь на неё, не веря ушам.
Эта? Что значит — эта?
Блондин не поднимает головы, только сильнее сжимает крошечную ладонь девочки.
— Мать, — говорит он тихо, но в голосе металл, — прошу, не сейчас.
— Ты приводишь к Энари кого попало, — продолжает женщина, будто и не слышит.
Я отступаю на шаг, но ледяной голос блондина мгновенно ставит всех на место:
— Она здесь по моей воле.
Матушка замолкает, складывает руки на юбке и окатывает меня ядовитым взглядом.
Воздух в детской тяжёлый, сладковатый. Я морщусь, бочком продвигаюсь к окну, пока один из докторов вещает о том, что болезнь ужасна, лекарств нет, и всё пропало.
Делаю вид, будто просто поправляю занавесь, а сама краем глаза осматриваю комнату. На прикроватной тумбе — чаша с остатками настоя, рядом бутылочки, мешочки с травами и стеклянный пузырёк без этикетки.
Ага, пузырёк. Очень удобно.
Пока на меня не обращают внимания, я подбираюсь к тумбе. Едва дотягиваюсь до пузырька, как матушка блондинчика уже верещит:
— Не смей трогать!
Я вздрагиваю.
— Это лекарство! — громко добавляет она.
Все взгляды обращаются на нас.
Кнаэр поднимает голову, бросает коротко:
— Пусть смотрит. Вреда не будет.
Матушка резко двигается ко мне и, как заправский боец, вырывает пузырёк из моих рук. Но я успеваю перевернуть чашу, и настой выплёскивается прямо на мою юбку.
Несколько секунд все ошарашенно молчат. Кнаэр лишь чуть приподнимает бровь, а доктора неловко переминаются, не зная — вмешаться или сделать вид, что так и было.
— Ой, какая досада, — произношу милым голосом. — Пятно будет.
На самом деле пятно мне и нужно. Я знаю способ определить по нему ингредиенты. Читала в книге, которую недавно подсунул доктор Вирес.
— Стерва! — шепчет матушка блондинчика.
И тут же один из докторов фыркает:
— Шайрина, прошу не мешать специалистам.
Вообще-то… я молчала. Потому просто сверлю наглеца взглядом. Доктора снова принимаются шептаться о безнадёжности болезни. А я вдруг понимаю, что просто не могу стоять в стороне. Сама не замечаю, как подхожу к блондину, кладу руку ему на плечо и тихо спрашиваю:
— Дарах, можно я осмотрю ребёнка?
29
Я не понимаю, от моей ли наглости он застывает или оттого, что я впервые называю его по имени. Внезапно кнаэр резко поднимается. Матушка и доктора поражённо таращатся на него.
— Осмотри, Софарина, — глухо говорит блондин.
— Мой наэр! Как же так? Вы позволите рабыне смотреть вашу дочь? — восклицает один из докторов.
— Она вообще в состоянии лечить? — вторит другой.
— Сын мой, даже я сомневаюсь в этой девице: она-то себя в порядок привести не может, куда уж ей до медицины.
Я фыркаю, пусть сам разбирается. Ничего не скажу. Опускаюсь на край кровати, чуть касаюсь лба девочки. Кожа холодная и влажная. Я наклоняюсь и прижимаюсь ухом к груди; чёрт, как же не хватает стетоскопа — плохо слышно. Ладно, беру запястье ребёнка, замеряю пульс.
— Как медленно… — бормочу.
Четыре пары глаз прожигают спину, но я не отвлекаюсь. Пальцами осторожно провожу по шее девочки, по запястью — тонкая кожа натянута, вены проступают голубыми нитями. Ногти ломкие, на подушечках лёгкий сероватый налёт. Я подношу руку ближе и вдыхаю. Запах на коже… едва уловимый. Миндаль? Нет, не может быть. Или может?
— Что вы делаете? — вскидывается матушка блондина.
— Дышу, — отвечаю сухо. — И думаю.
— Ну? — нетерпеливо спрашивает один из докторов. — Что скажет наш местный светило?
— Что вы все болтаете слишком громко, — отрезаю. — Девочке нужен покой. И вода. Чистая, без добавок.
— Гениально, — добавляет второй, закатывая глаза. — И как мы сразу не догадались!
Я снова подношу руку ребёнка к своему лицу. Запах всё тот же — горький, миндальный, вязкий. Кто же дал Энари яд?
Блондин долго смотрит на меня, затем коротко кивает.
— Вон. Все.
Шорох одежд, возмущённые голоса. Дверь закрывается. Я остаюсь наедине с ребёнком, и с ядом, что медленно крадёт у неё дыхание. Пока не знаю, что это за вещество. В моём мире я бы без колебаний поставила диагноз — отравление цианидами. Но здесь всё сложнее. Тут даже слова такого нет.
Дарах возвращается с графином воды. Он молча протягивает его, я принимаю и осматриваю.
— Без добавок, — подтверждает блондин. — Уверена, что это безопасно? Мы ведь не пьём неочищенную воду.
— Уверена, — отвечаю. — Ей как раз вредны ваши «очистительные» добавки.
Блондин хмурится. Я не собираюсь читать ему лекцию. В этом мире вода — особая ценность. Её очищают зелёным камнем аквацитом, который выделяет магические вещества. Сейчас для ребёнка это вредно. И у меня большие подозрения, что этот яд активирует вода, которая проходит очистку магическим камнем.
— Что тебе ещё нужно? — спрашивает Дарах.
— B12, — машинально отвечаю я, а, заметив удивление на лице блондина, тут же исправляюсь: — Эликсир алой меди.
Он вскидывает бровь.
— Настой серного тиса, пар фиолетовой соли, — быстро добавляю я.
Каждое из названных средств в чём-то заменяет препараты, используемые в моём мире. Настой тиса выводит яд через пот, алая медь насыщает кровь «дыханием», а фиолетовая соль заставляет сердце биться быстрее.
Блондин кивает и снова скрывается за дверью.
Я подбегаю к окну, отдёргиваю шторы, впуская свет. Воздух в комнате тяжёлый, надо бы проветрить. Пытаюсь открыть створку, но она не поддаётся. Пробую ещё раз, но без толку: замок, кажется, заклинило.
— Да чтоб тебя, — шепчу сквозь зубы и бью ладонью по раме.
Щёлк. Голубой отблеск света на стекле. Прекрасно! Окна здесь зачарованы магией. Магическая безопасность чтоб её!
Я оборачиваюсь к кровати.
— Потерпи, малышка. Сейчас что-нибудь придумаю. — Я лихорадочно осматриваюсь. — Надо бы увлажнить воздух.
Бросаюсь к столику, на котором стоял тот пузырёк, что умыкнула матушка блондинчика. Чаша пустая, рядом бутылочки, мешочки с травами. Беру первую попавшуюся бутылочку, открываю и ощущаю терпкий запах лаванды. Не то.
Наконец замечаю медный кувшин, раньше не обращала на него внимания. Плескаю внутрь немного воды и вздыхаю. Нужен огонь.
Ну всё, теперь на арене Софа и её магия. Ой, хоть бы не сжечь всё к