Страшный пожар в «Квиллер Минт»
(Из дневников Финна Теодороса, обнаруженных и отредактированных Тэдом Уильямсом)
Когда я был еще совсем юнцом, только что прибывшим в этот великий город из дома моей матери у океанских утесов Хелмингси, у меня здесь не было ни друзей, ни родни, кто мог бы предоставить мне кров, поэтому я платил несколько медных монет в неделю за койку на старом постоялом дворе, известном как «Квиллер Минт». В ту пору заведением владел человек по имени Арвальд, хотя в наши дни хозяин там уже другой. Арвальд был типом угрюмым и скрытным, как и многие вутты, живущие в королевствах Пределов; он родился на островах, но в юности обошел весь свет на торговых судах, как и мой собственный отец, рожденный в Крейсе, но похороненный на туманных холмах Хелмингси. Странно было видеть вутта-трактирщика — так же диковинно, как расточительного сеттландца или целомудренного сианца, — и, как вы можете догадаться, словами он не разбрасывался. Думаю, не многие из тех, кто заглядывал на постоялый двор, питали к Арвальду особую симпатию или выбрали бы его заведение среди прочих, если бы не низкие цены.
Я спал почти под самой крышей, на три этажа выше Скрипучей Аллеи, в комнате с крошечным окном, выходящим на темный склад, стоявший так близко, что я мог бы дотянуться рукой до его бревенчатых стен. Скудно обставленную комнатушку делили со мной еще несколько человек, по большей части купцы, останавливавшиеся лишь на пару ночей; и даже вшивую кровать нельзя было назвать моей собственной, ибо Арвальд не страдал тем глупым великодушием, которое позволяет койке пустовать полдня. Я спал своим тревожным сном, когда мир погружался во тьму, а в дневные часы мое место занимал речник, работавший в ночную смену в доках за городскими стенами. Часто, возвращаясь вечером, я находил простыни еще сырыми от речной воды. Однажды я обнаружил в одеялах рыбешку и заподозрил, что она выпала из сапога моего сменщика, ибо другие жильцы говорили мне, что речник не снимает свою промокшую старую обувь даже в постели.
Прежде чем я получил место в королевской налоговой службе, я отбивал часть платы за жилье, помогая Арвальду обслуживать постояльцев, а народ это был странный и печальный. Даже сегодня, когда заведение пользуется чуть лучшей репутацией в плане гостеприимства, публика, занимающая скамьи в трактире «Квиллер Минт», представляет собой в лучшем случае пестрое сборище: рифмоплеты и прочие, менее законопослушные пустомели, доносчики, шулеры и крохоборы.
Для тех, кто там не бывал, поясню: трактир стоит внутри внешней стены главной башни, словно человек, который пятился от драки, да и уперся в тупик — между улицами Мастеровых и Оловянной, а Скрипучая Аллея протекает мимо его парадной двери, как узкая грязная речушка. На его вывеске изображена безликая женщина под вуалью и в черных одеждах, и никто не знает почему. Трактир расположен совсем недалеко от лагуны Скиммеров со стороны улицы Мастеровых, и хотя сами скиммеры сюда не заходят — у них есть свои заведения, где нам, остальным, не рады, — запах лагуны всегда витает в воздухе, особенно когда солнце стоит высоко или во время отлива; крики морских птиц служат здесь привычной музыкой, если их удается расслышать за ревом пьяниц и нерях. Здание это старое, и на самом деле задней своей частью оно встроено прямо в городскую внешнюю стену, будто это стену возвели вокруг дома, а не наоборот. Никто не берется утверждать, когда оно было построено и даже как глубоко простирается. Я и сам не мог бы вам сказать, несмотря на то что проработал там год. Под главным залом есть несколько помещений, кладовые и прочие места, которые я никогда не исследовал. Мне было не по себе спускаться туда в одиночку, потому что там было тихо, темно, а коридоры петляли самым запутанным образом, так что визиты мои были короткими. Когда Невин Хьюни — пожалуй, самый известный драматург Южного Предела и уж точно самый часто напивающийся драматург — находясь во хмелю, утверждает, что глубоко под нынешним трактиром лежит еще один, заброшенный, но сохранившийся, не мне называть его лжецом.
В любом случае, «Минт» (как многие называли его тогда и называют сейчас) в дни моей юности не сильно отличался от нынешнего. Большинство завсегдатаев, как это обычно водится у поэтов и преступников, бросались из крайности в крайность: от мрачного молчания до громкого хвастовства, часто подбивая друг друга на какое-нибудь опасное пари или устраивая ребяческие выходки. Помню один случай: молодому поэту, имевшему весьма требовательную любовницу, сказали, что ревень, растущий на заднем дворе «Минта», является вернейшим средством для пробуждения мужской силы. Этот глупый стихоплет съел несколько сырых стеблей и так занемог, что едва не умер, вызвав веселье у всех посетителей, кроме самых сердобольных.
В ночь пожара, насколько я помню, не происходило ничего необычного. Стояла промозглая поздняя осень, особенно у лагуны, где беспрепятственно гуляли ветра, и в камине развели огонь. Воздух был густым от дыма, и у меня щипало глаза. Невин Хьюни, который тогда был еще так молод, что на лице его не было бороды, а лишь желтый пушок, словно у одуванчика, хвастался тем, что закончил свою первую пьесу — вещь, как мы подозревали, сомнительного мастерства и еще более сомнительной добродетели, повествующую о любовнице знаменитого тригонарха. К нашему удивлению, год спустя эта пьеса, «Призрак Девониса», была поставлена в театре «Небесный свод» и стала весьма популярной, а Хьюни получил свое первое место в труппе герцога Рорика.
В другом углу троица незнакомцев, которые, несмотря на тепло в комнате, не сняли плащей с капюшонами, пили умеренно и большую часть вечера тихо беседовали между собой. В последующие дни я слышал толки, будто это были гвардейцы лорда-коменданта, но какая нужда привела их в таверну, я не знаю, да и в историю эту не верю. Ближе к цитадели есть места, где гвардейцы могут выпить, и в более пристойной обстановке, нежели «Квиллер Минт». Я даже слышал утверждения, будто одним из этих людей в капюшонах был переодетый юный принц — говорят, он любил сидеть с простыми мужчинами и женщинами, чтобы узнать что-то об их жизни, — но я подозреваю, что это ложь. Люди склонны видеть руку принцев и иерархов в любом судьбоносном событии, но в этом мире столько судьбоносных событий, что принцам и иерархам пришлось бы вовсе отказаться от сна, чтобы приложить руку к каждому из них.
В тот вечер в главном зале