— Не будем больше об этом! Ты прав, Клим, я не хочу ни думать, ни говорить о Стасе!
— Вот и хорошо. А теперь поспи немного. Тебе нужно отдохнуть. Когда будем подъезжать, я тебя разбужу.
— Только не забудь! Потому что я даже не знаю, как зовут твоих родителей и близких. А это странно, когда твоя невеста только хлопает глазами и молчит!
— Молчит? — Клим приподнял очки и хитро посмотрел на Верушку.
— Да! Слова не скажу! В дверь не войду! И вообще, останусь в машине, вот!
— М-м, — покачал он головой, — такой вариант меня не устраивает! Вообще-то у меня планы на тебя, и боюсь, исполнить их в машине будет проблематично. Хотя...
— Клим! Я серьезно! — Верушка сложила ладони в молитвенном жесте. — Никогда бы не подумала, что ты можешь так шутить!
— Ты знаешь, я тоже! Какие шутки? Все очень серьезно.
Верушка перегнулась через боковину спинки и поставила корзинку назад. Подцепив мягкий плед, набросила его на колени и закрыла глаза, пытаясь сдержать улыбку. Через несколько минут она почувствовала, как дрема охватывает тело.
Черный автомобиль Главного Инквизитора несся вперед, а перед ее внутренним взором вдруг возникла странная темная пелена, сквозь которую отчетливо послышалось гудение ос...
Глава 49
Клим смотрел прямо перед собой, сжимая руль и мысленно возвращаясь к своим воспоминаниям. Этому способствовала дорога и окружающие ее виноградные поля, такие мирные и благоухающие, что весь салон наполнился жарким ароматом зреющего урожая с примесью растущих вдоль шоссе лаванды и ромашки.
Он вздохнул и бросил быстрый взгляд на спящую девушку. Голова ее склонилась к левому плечу, и золотистые волосы стекали по ее плечам подобно медовой струе. Плед немного сполз, обнажив часть бедра и колена. Клим протянул руку, чтобы поправить его, но не удержался и провел ладонью по нежной коже. Сердце его мягко толкнулось от невысказанной нежности. Если именно это называется любовью, то оно того стоило — никогда прежде все в нем не отзывалось и не рвалось навстречу ни к одной женщине так, как к этой юной ведьме. И впервые само слово "ведьма" не вызывало в нем гадливости и ненависти. Все же судьба умела подшутить над теми, кто дает опрометчивые клятвы.
Его детство было омрачено не только произошедшими событиями в родовом поместье, но и тем, что ему пришлось покинуть его, чтобы уехать в закрытый пансион для таких же, как и он. Их было немного — мальчишек, обладающих способностью искать, повелевать и уничтожать ведьм. Разного возраста, из разной социальной среды, образованные и не очень, они должны были постигать науку истребления под руководством тех, кто чтил закон со всей свирепостью и фанатизмом, которые только мог испытывать человек.
Смесь обычного и потустороннего в воспитанниках пансиона являлась и даром, и наказанием. Они знали, что будут лишены признания обществом, его милости и радужных надежд. Их предназначение было связано, в первую очередь, со смертью, а смерть во все времена пугала и заставляла сторониться. Им не запрещалось дружить, но постоянно втолковывалось, что дружба, любовь и жалость не только излишни, но и пагубны в том деле, которому они посвящают свою жизнь. Что ж, почти так оно и получилось в итоге. На все эти чувства просто не хватало ни времени, ни сил. И, наверное, в какой-то степени, желания... Ведь страх за тех, кого любишь, порой в сто крат сильнее, чем за самого себя. А подвергать своих близких опасности никому не хотелось.
Инквизитор-одиночка, человек, отринувший обычную жизнь, — это был его выбор. Давая присягу в тринадцать лет, Климентий Парр не колебался и с того самого времени ни разу не усомнился в данном слове.
Рассказы об инквизиторах, павших жертвами ведьм, разумеется, передавались из уст в уста, но они доказывали лишь одно — ведьмы могут так много, что нужно постоянно совершенствоваться, чтобы не только не потерять хватки, но и быть на несколько шагов впереди. Им нельзя верить, а лучше, изначально подозревать в пагубных мыслях, — правило, ставшее негласным девизом профессии.
Инквизиторство — маховик правосудия, незримо и жестоко совершающий свою работу на благо общества.
И вот она — Верушка... Воплощение безбашенной юности, которой он оказался лишен по собственной же воле. Хрупкая, солнечная, искренняя и такая сладкая, что у него сжимается все внутри от желания раствориться в чувствах без остатка и наверстать все то, что, казалось, навсегда исчезло в темном сыром подземелье, когда он убил свою первую ведьму.
Лизбету...
* * *
...Подземелье с низким сводчатым потолком и густо заросшими паутиной выщербленными стенами казалось бесконечным из-за невозможности увидеть его границы. Затхлый воздух оседал в носоглотке горьковатым запахом сырой земли и... лилий.
Что это было — одно из ответвлений огромного подземного лабиринта, проходившего под самим домом, или специально вырытое для загадочных целей пространство, мальчик не знал. Одно было понятно — здесь он не был ни разу.
Страх, вероятно, должен был скрутить его по рукам и ногам, заставить бежать и звать на помощь, но Клим не испытывал и малой доли того ужаса, который был бы присущ любому, оказавшемуся на его месте. И даже любопытство — врожденный порок любого мальчишки его возраста, — сейчас не довлело над ним. Что-то иное вдруг охватило его тело, потекло по венам, наполняя неведомой доселе горячей жаждой.
Ему стало так жарко, будто воздух в подземелье накалился, как в каминной трубе. И этот гул — голос осиного роя, облюбовавшего себе странное место для существования, впитывалось его слухом, будто чужестранная песня, таинственный смысл которой он намеревался выяснить.
Мальчик развернул перед собою ладони, постепенно привыкая к темноте. Едва различимое свечение кожи смешивалось с подземным мраком, и казалось, что сам Клим парит в воздухе.
Гул приближался. Мальчик сделал шаг вперед, вглядываясь перед собой. С каждой секундой его глаза становились все зорче, словно за ними, в его же глазницах, притаилась до поры до времени еще одна пара.
К гулу примешивалось еще кое-что, определения которому он не находил. Но уже ощущал, что еще совсем немного, и он окажется на пороге величайшего открытия, способного перевернуть все его существование.
Он шел, то теряя, то вновь обретая вдали рваный свет свечи. Гипнотическое сияние удерживало его взгляд, и вот, сквозь усилившийся шум Клим стал разбирать отдельные слова. Недаром учитель Венсен вдалбливал в него латынь — некоторые звучали именно на "мертвом" языке. Как и то, что они означали.
"...morte a lei... Серафина... non dovrai vivere*"
Его с