— Опаздываем, дорогой товарищ, а? Проспали-прогуляли?
Он не успел оглянуться, как сослуживица Клавдия Игнатьевна ухватила его под руку.
— О-о, да какая у нас нынче обновка! — воскликнула она. — За сто шагов видно! С вас приходится! Не отвертитесь! И где это вы такую обрели?
— А-а… Да… — коротко пробормотал Петенькин, почему-то потрогав тулью своей новой фуражки, словно желая убедиться, что речь идет именно об этом предмете. — Ну да… с меня… — И пошел дальше.
Спутница его защебетала что-то о погоде, о вчерашнем скандальчике у нее на квартире. Петенькин молчал. Смысл сказанного до него не доходил.
В конторе он привычно разделся, уселся на свой стул, в углу у окна, но забыл снять с шеи шарф, машинально извлек из-под стекла табель-календарь, перечеркнул вчерашний день — 17 сентября 1928 года, достал из ящика папки и документы, положил перед собой и ни к чему не притрагивался. Застыл, рассеянно глядя на обширный двор, с трех сторон окруженный длинными складами.
«Может, это мне почудилось?..» — мелькнула у него мысль. Он порывисто встал, подошел к вешалке, осторожно, словно бы крадучись, залез в карман собственного плаща — чужие часы лежали там, как и прежде.
В этот день он отвечал Клавдии Игнатьевне невпопад, а чаще молчал, только кивал головой. На вопрос, не заболел ли, сказал, что нет, спасибо, все в порядке, только вот часы…
— Что часы, Петенька? — (Надобно сказать, что из-за длинного и сложного имени-отчества старшего счетовода Петенькина сослуживцы называли его по фамилии и сокращенно: Петенька.)
— Часы?.. — Он вдруг спохватился: — Да часы, Клавдия Игнатьевна, будильник, — что-то отстают… — И густо покраснел. Он думал в этот момент, как поступить с теми часами, которые лежат в плаще. Сказать о них?.. Показать?
Но что-то мешало ему сделать это, — а вдруг подумают, что он сам взял их у кого-то? И вот теперь… Холодная дрожь прошла по спине. Он остановился, словно поперхнулся, и до конца рабочего дня уже не проронил ни слова, только щелкал на счетах и писал, писал, писал…
Кончился рабочий день. Обратный путь домой был для Петенькина мучительным — он снова и снова искал разгадки: может быть, кто-то в теснотище этой трамвайной, достав часы, чтобы проверить время, нечаянно опустил их в чужой карман? Но зачем же это он отстегнул от себя цепочку? И кто же стоял рядом, кто? Петенькин старался вспомнить — и никак не мог: одни уходили, другие входили…
Обводный канал… Измайловский проспект… Загородный… По улицам шли люди, ломовик на телеге с «дутиками» вез гору ящиков с водкой, нечастые еще таксисты на автомашинах французской марки «Рено» надменно и настойчиво прокладывали себе путь тягучими гудками… В трамвайном вагоне, как и всегда, шла своя, особая жизнь. Только если в те ранние часы, после ночного отдыха, люди были спокойней, сдержанней, то сейчас, уже притомившись за день, препирались чаще, раздраженней. А толкались почти так же, как и в часы «пик».
Необычным и непривычным было иное.
Добравшись до Выборгской стороны, он заскочил в булочную за свежим хлебом. Свою странную находку он еще перед уходом из конторы переложил в портфель, так и не решив, как с нею быть. Но когда полез в карман плаща за кошельком, где всегда бренчала какая-нибудь мелочь, опять наткнулся на что-то. Он побледнел и вздрогнул, точно от внезапного нападения, замер на секунду-другую, потом боком, боком отошел в угол магазина, где торчала мусорная корзина, оглянулся назад, не видит ли кто, и вытащил свою новую «добычу».
Портсигар… Серебряный, тонко инкрустированный золотом.
2
В эту ночь Петенькин почти не спал. Мысли метались, подобно застигнутым врасплох мышам, бегали, шарахались, исчезали — и воцарялась скучная пустота: что же это такое? Может быть, над ним кто-то шутки шутит, какой-нибудь его, Ардальона Петенькина, враг? Но сколько ни раздумывал, не мог припомнить среди своих знакомых и родственников такого человека. Ну да, случались кое с кем ссоры по мелочи, но чтобы враждовать?.. Да еще мстить подобным образом?..
Конечно, в былые времена обязательно сказали бы: нечистая сила. Но Петенькин был твердый атеист, ни в какие чудеса не верил.
С трудом уснул он только под утро. Вставал трудно, ощущая во всем теле разбитость, в голове тяжесть, вяло доплелся до трамвайной остановки, вяло влез в вагон… На сей раз тут было довольно свободно — в проходе стояло всего три-четыре человека.
Всю дорогу его не покидало состояние напряженности. Он все время оглядывался, вертел головой, отодвигался от спутников. И хотя ночь была бессонной, дремать ему не хотелось.
Шагая по Большой Тентелевке, он боязливо сунул руку в карман, вздрогнул, коснувшись пальцами носового платка, но тревога оказалась напрасной: ничего больше не было — и Ардальон Аристархович облегченно вздохнул.
Однако испытанное за минувшие сутки давало себя знать. Неотвязно преследовала мысль: что делать с предметами, обнаруженными в кармане? Открыться сослуживцам или приятелям? Но кто поверит, что вещи эти попали к Петенькину сами по себе, а не потому, что Ардальон Аристархович переложил их, мягко выражаясь, из чужого кармана в свой? А уж в милиции — точно, что никто с подобным объяснением не согласится и потянут тогда старшего счетовода товарной базы к ответу! Не-ет, лучше уж пока молчать, — там видно будет, тем более что сегодня никаких дьявольских происшествий на пути от дома до Нарвской заставы не приключилось.
И вдруг явилась спасительная мысль: надо дать объявление, что, мол, найдены часы, справиться у такого-то. Это — раз, причем ему, как положено по закону, и вознаграждение за находку причитается, так? А с портсигаром еще проще — отдать в стол находок, мол, кто-то обронил или забыл в трамвае, вот, пожалуйста, авось кто-то и догадается обратиться туда. И как это сразу в голову не пришло подобное?
Как с плеч гора! Петенькин заулыбался, воспрянул духом и с необыкновенным пылом взялся за работу. Обнаружил, что накануне допустил в одном документе ошибку, и тут же поспешил ее исправить. Клавдия Игнатьевна немедленно заметила перемену в настроении своего коллеги и, так как — скажем по секрету — был он ей не совсем безразличен, тоже заулыбалась и принялась поправлять свои кудряшки.
Весь день до семи вечера Петенькина не оставляло доброе настроение. Но в семь часов десять минут, когда он доставал ключи, чтобы открыть комнату, в левом кармане плаща опять оказалось нечто такое, что…
То был бумажник из дорогой крокодиловой кожи, а в бумажнике кроме документов на имя товарища Камского Иннокентия Евграфовича еще и толстая пачка крупных денежных купюр.