Левченко? Я смотрю на маленькую фотографию, приклеенную к листку по учету кадров. Ничего не скажешь — решительный мужчина. То, что он одолжил Сафиулину сто пятьдесят рублей, бесспорно установлено показаниями четырех свидетелей. Известно также, что Левченко требовал у Сафиулина, чтобы тот вернул ему долг: «Если ты к двадцать шестому не рассчитаешься — душу из тебя выну». Сафиулин сам рассказывал об этом в общежитии. Вполне возможно, что накануне отъезда Левченко заходил в котельную и снова требовал вернуть долг. А может быть, в связи с этим у них возникла ссора? И она привела к драке?
Майора больше всего беспокоит тот факт, что Левченко на вокзале видели в новой фетровой шляпе, хотя до этого он летом ходил без головного убора. Мне тоже это кажется несколько подозрительным. Может быть, Левченко хотел скрыть рану, которую ему нанес Сафиулин? К тому же, по показаниям свидетелей, Левченко раньше не собирался покидать поселок во время отпуска. Кто знает, может быть, он рассчитывал, что за месяц рана заживет, и, следовательно, его внезапный отъезд был вызван именно этим соображением. Соседи рассказывали, что Левченко вместе с женой выехал в Днепропетровск к его матери. По нашему заданию днепропетровская милиция установила ее адрес. Но Левченко в Днепропетровске не оказалось.
— Чувствуешь? — говорит майор. — Поездка к маме — это для отвода глаз. На самом деле он к ней и не думал ехать. Надо срочно разыскать этого типа. Ты представляешь, как было бы здорово, если бы след на стакане был оставлен его рукой. Как же нам его разыскать? Тут ведь всесоюзный розыск не объявишь.
— Может, дать задание допросить его мать?
— Опасно. А если Левченко к ней приедет и она расскажет ему о допросе? Что тогда? Опять ищи ветра в поле. Тут надо с мамой поговорить осторожно. Я сегодня связывался по телефону с начальником уголовного розыска. Обещал помочь…
Хуже нет занятия, чем ждать: ждать, когда поступят сведения из Днепропетровска, ждать, когда даст результат организованная майором проверка среди подозрительных лиц, проживающих в поселке. Ждать, ждать, ждать. Конечно, я не сидел без работы, но все эти допросы знакомых Сафиулина и Левченко казались мне стрельбой из пушки по воробьям.
Подобно тому как во время проявления фотобумаги на ней появляются все новые и новые детали, так и в материалах дела вырисовывались те или иные подробности, черточки, характеризующие этих людей, но которые — увы! — ни на йоту не помогали нам в решении главного вопроса: кто убил Сафиулина? Уже несколько раз звонил прокурор.
— Может быть, надо чем-нибудь помочь? Так, пожалуйста, не стесняйтесь. Вчера разговаривал с областным прокурором. Он хотел узнать, справимся ли мы с делом. А то, говорит, старшего следователя к вам подошлю. Я ему сказал, что пока не надо, раскроем своими силами. Может, зря я так сказал?
— Нет, справимся. Вот только Левченко установим.
— Ну, смотря.
В помощь майору приехал сотрудник областной милиции капитан Никандров — очень симпатичный и знающий человек. Громов и Никандров почти не сидели на месте. Но каждый раз на мой вопрос: «Что удалось установить нового?» — они лишь пожимали плечами.
Дело об убийстве Сафиулина с каждым днем становилось все толще и толще. Как-то я снова прочел его от начала и до конца. Вот письмо, которое Сафиулин писал Лене Баушевой. (Она была допрошена по нашему заданию, но ничего существенного сказать не смогла.) Я вновь перечитываю последние фразы: «Да, чуть не забыл самое главное. Вчера вечером…»
Я задумался. Что же произошло вечером 25 июля? Почему Сафиулин считал это «самым главным»? А вдруг оно связано с убийством? Откровенно говоря, об этом можно было подумать раньше, ругаю я себя. Сегодня уже тридцатое. Но лучше поздно, чем никогда. Я начинаю скрупулезно, шаг за шагом, выяснять, что делал Сафиулин двадцать пятого. До 16 часов 15 минут он находился в котельной — вот выписка из книги сдачи-приемки дежурства. Снова вызываю рабочих, проживавших с ним вместе в общежитии. Да, с работы Сафиулин пришел домой, помылся, пообедал в столовой и лег отдохнуть. А дальше? Двадцать, пятое — среда, ребята ушли на танцы. Сафиулин остался в общежитии. Может быть, комендант помнит? Вызываю Нину Ивановну.
— Точно не могу припомнить, — говорит она. — Вроде он куда-то собирался идти. Кажется, тряпку просил — брюки погладить. А может, это было не двадцать пятого, а двадцать четвертого.
Я быстро открываю график дежурств.
— Двадцать четвертого Сафиулин работал в вечер.
— Ну, тогда, значит, точно двадцать пятого. Погладился, оделся и куда-то пошел.
— А куда, вы не знаете?
— Разве мне они докладывают? Надо думать, к девушкам пошел. А может, на танцы.
— Когда он вышел из общежития?
— Часов, думается, около восьми.
— А когда вернулся?
— Не знаю. Но не позднее часа. В час я закрываю двери.
Я писал протокол допроса, а сам думал о том, как же мне установить, где находился Сафиулин с восьми до часу. Ведь «самое главное» произошло именно в это время.
— Где мне расписаться?
— Вот здесь, Нина Ивановна.
Комендант попрощалась и направилась к выходу. Но у самых дверей повернула обратно и снова подошла к столу. Я вопросительно взглянул на нее.
— Товарищ следователь, я все забываю у вас спросить: что мне с деньгами-то его делать? Вам, что ли, сдать или на завод?
— Какие деньги? Садитесь, пожалуйста.
— Ну Толины. Он же на мотоцикл копил. А чтобы не пропали — мне на сохранение оставил.
— Сколько денег он дал вам?
— Сначала четыре с половиной сотни было, а потом он с одним мужчиной ко мне пришел, должен он был ему полтораста. Теперь, значит, триста осталось.
— Когда Сафиулин взял сто пятьдесят рублей?
— Числа двадцать третьего или двадцать второго.
— Мужчину опознать можете?
— Могу. Он, кажется, шофером работает.
— Этот? — я предъявляю Поповой фотографию Левченко.
— Точно.
— Деньги сдайте мне. Теперь давайте запишем ваши показания…
Когда через полчаса Громов появился в кабинете участкового, я молча передал ему протокол допроса Поповой.
Майор пробежал его глазами.
— Да… — сказал он. — А я только собирался тебя обрадовать. Левченко приехал к матери, а областное начальство разрешило нам вылететь в Днепропетровск.
В этот день мы пришли в наш номер рано — еще не было шести. Я сел за стол и стал машинально проглядывать первую попавшую под руку газету. Майор, облокотившись на подоконник, казалось, был поглощен созерцанием белых облаков. Говорить было абсолютно не о чем, и самое главное — никто из нас не представлял, что делать дальше.
Конечно, ни мне, ни Громову никто выговора не объявит, — мы не бездельничали