— Нечего мне рассказывать. Все, что знал, сказал.
— Вы были в котельной?
— Не был. И вообще я не хочу больше отвечать.
— Как это не хотите?
— Да так. Раз я убийца — ставьте к стенке, и весь разговор.
— Ну, эти номера вы бросьте! Небось правда глаза колет. Поймите же, у вас только один выход есть — говорить правду. И думать тут нечего. Учтите, по нашим законам чистосердечное раскаяние рассматривается как смягчающее вину обстоятельство.
— Не надо мне смягчения.
— Почему спрятали свой складной нож?
— А я его и не прятал. Он просто завалился за кровать. Спасибо, что нашли.
— Вы согласны с заключением эксперта?
— Не знаю.
— Но ведь палец-то ваш!
— Не знаю.
— Что это вы заладили: не знаю да не знаю.
— Ведите меня в камеру…
— Вараксин, мне ведь терять время с вами тоже нет смысла. Будете рассказывать правду?
— Я все сказал.
— Ну как хотите. Давайте заполним протокол.
Записывая показания Вараксина, я подумал, что поторопился с предъявлением заключения эксперта. И вообще, допрос почему-то не получился. Сейчас нет смысла продолжать его, подумал я, лучше встретиться с ним вечером, когда Вараксин немного поостынет.
Я отправил Вараксина в камеру и пошел в кабинет к Громову, чтобы рассказать ему о результатах допроса. Но Громова не было — он выехал на кражу. Один из работников уголовного розыска сказал мне, что недавно звонил прокурор и просил, как только я освобожусь, позвонить ему по телефону.
— Ну как дела? — поинтересовался прокурор. — Признался?
— Нет.
— Крепкий орешек попался. Вот что, давай-ка сейчас в прокуратуру: Гусев приехал.
— Сейчас буду.
Нельзя сказать, что приезд прокурора следственного отдела областной прокуратуры Николая Алексеевича Гусева обрадовал меня. Любая проверка всегда связана с какими-то неприятностями. А если проверяющий — Гусев, то этих неприятностей будет вполне достаточно.
Гусев приезжал всегда неожиданно и не звонил накануне, чтобы ему забронировали номер в гостинице, как это обычно делали другие прокуроры. И обязательно приезжал не вовремя.
Вот и сейчас. Дела не подшиты, да и когда их было подшивать? Наверное, несколько протоколов допросов мною не подписаны. Самое обидное, что по сравнению о тем, что мы сделали при расследовании убийства Сафиулина, все это мелочи. Но Гусев обязательно их заметит и будет тыкать меня носом в каждую неправильно поставленную запятую. Такой уж он человек, советник юстиции Гусев. Я думаю, что этот потрясающий педантизм воспитали у него долгие годы следственной работы. Подумать только — сорок лет среди дел, протоколов, описей и справок.
Несмотря на высокий рост, он никогда не сутулился. Разговаривая с собеседником, Гусев глядел на него поверх очков, слегка наклонив голову. На его всегда чисто выбритом лице часто играла язвительная усмешка. Спорить с ним было просто невозможно: он сейчас же вспоминал столетней давности случаи или ссылку на какие-то неизвестные приказы и инструкции. И при этом сердился самым настоящим образом.
Мы, следователи, не спорили с Гусевым, в глубине души относя его придирки на счет возраста.
И читал дела Гусев как-то по-особенному. Сначала шел по порядку, начиная с первой страницы, потом вдруг возвращался назад, затем открывал последние листы, снова возвращался к началу, закладывая интересующие его места тоненькими полосками бумаги, с одному ему понятными заметками наверху. Но вместе о тем Гусев как-то умел быстро разобраться в деле и тотчас находил, к чему бы придраться.
— Почему вы не допросили Хохлову? — спрашивал он, например, следователя.
— Какую Хохлову?
— Как какую! — начинал сердиться Николай Алексеевич. — Панкратов ведь показал, что, возвращаясь из дома, встретился с Хохловой. Вы допрашивали Панкратова?
— Допрашивал…
— Ну, так читайте. — И Гусев открывал перед растерявшимся следователем нужную страницу.
И следователь читал показания Панкратова, а сам думал о том, что теперь уже дело не пойдет в суд, придется возвращаться в район, разыскивать эту Хохлову, вызывать ее, допрашивать, снова предъявлять обвиняемому все материалы дела, пересоставлять обвинительное заключение, переписывать последний лист описи. А если Хохлова сообщит какие-нибудь новые сведения, тогда вообще неизвестно, когда удастся окончить дело.
— А может быть, Николай Алексеевич, так пройдет дело, без допроса Хохловой?
— Может быть, — обрывал его Гусев. — Авось, небось, как-нибудь — три кита русской действительности! Вы в каком веке живете, а?
Рассказывают, что по одному делу о падеже скота Гусев дошел до того, что потребовал от следователя выяснить, мох или пакля были положены между бревен скотного двора.
— Зачем это, Николай Алексеевич? — удивился следователь.
— Как зачем? Если между бревен лежит мох, надо осмотреть — не вытащен ли он животными. Тогда будет ясно, голодал скот или нет…
Гусев сидел в моем кабинете и листал какие-то бумаги.
— Здравствуйте, Николай Алексеевич!
— Здравствуйте, молодой человек. Ну, как Вараксин? Мне тут прокурор поведал о ваших успехах.
— Пока молчит.
— Ну что ж, бывает, бывает. А как с другими делами? Судя по отчету, у вас на первое августа числится девять дел. Многовато для вашего района.
— Так я всю последнюю неделю…
— Знаю. Занимался делом об убийстве Сафиулина. Надо, дорогой мой, так планировать свою работу, чтобы дела не лежали по неделям без движения. Через четыре дня по делу о хищениях на молочном пункте истекает двухмесячный срок. Чувствуете? Вы что сейчас собираетесь делать?
— Не знаю еще, Николай Алексеевич, — чистосердечно признался я, — ведь я только вчера приехал из Рабочего поселка…
— Нехорошо. Сейчас уже половина первого, а вы не знаете, чем будете заниматься во вторую половину дня. Видите, к чему приводит бесплановая работа: часок туда, часок сюда — так вот все время и уходит. А следователь должен быть воплощением организованности… С Вараксиным сейчас разговаривать не собираетесь?
— Нет. Я, пожалуй, пойду в фотолабораторию, отпечатаю снимки места происшествия. Пленку-то я проявил, а снимки еще не напечатал.
— Ну что же, не возражаю. А часиков в пять встретимся.
В пять часов вечера я зашел в свой кабинет. Гусев сидел в той же позе, на секунду оторвал глаза от бумаг, жестом предложил мне сесть и продолжал читать дело. Глядя на Гусева, я не без тревоги, ожидал, что он скажет. Наконец Николай Алексеевич захлопнул папку и взглянул прямо на меня.
— Ну-с, если не возражаете, начнем с Сафиулина. Дело, конечно, тяжелое, и поработали вы немало. Но мне кажется, что у вас не совсем сходятся концы с концами.
— То есть как не сходятся?
— Ну, судите сами. Скажите, пожалуйста, чем объясняется, что на первом этапе следствия вы обратили внимание на Волнухина? Судя по всему, тем, что у него оказалась рана на голове. И только. Ведь других данных, указывающих на его причастность к убийству, в деле не было. Правильно?
— Правильно.
— Пойдем