Тут она наконец вспомнила. Лицо стало напряженным и злым.
— Как вы можете? Следить за людьми, за каждым их шагом, даже когда они отдыхают, а потом принимаете серьезный вид и шантажируете. Я знаю, чьи это проделки! Чего вы хотите? Я люблю Игоря и выйду за него замуж. Назло вам всем!
В принципе, пока этого мне достаточно, остальные данные я хорошо помню из книги.
— В этом я сильно сомневаюсь.
— Не сомневайтесь.
— Тем не менее сильно сомневаюсь, хотя бы уже потому, что Игоря Игнатьева нет в живых.
Поначалу она не поняла, а когда смысл дошел, мне пришлось поволноваться. В кухне я набрал стакан воды, в ванной нашел в аптечке нашатырный спирт, привел кое-как в чувство, дал напиться, оставил повестку с вызовом на утро следующего дня и выскочил на улицу. Причем в самый раз, потому как почти одновременно к дому подъехала черная «Волга» и из нее вышел мужчина, встречавший Ингу в аэропорту.
Я вернулся в отдел поздно, однако меня ждали. Я доложил результаты поездки. Начальник согласился, что убитый, скорее всего, Игорь Игнатьев. Только уверенности здесь недостаточно, нужно документальное подтверждение: а для этого надо ехать к нему на квартиру. Из сочинской «амбарной» книги основные данные известны: Игнатьев Игорь Петрович, 1931 г. р., холост, художник-фотограф, проживает на Большой Пушкарской улице.
Поехали втроем — молодой оперативник Юра Круглов, Виталий и я. Нашли ночного дворника, поднялись на четвертый этаж. Для порядка несколько раз позвонили в квартиру, разумеется, безрезультатно. Ключ, найденный при убитом, к входной двери не подошел.
Квартира была однокомнатная. В маленькой прихожей во встроенном шкафу висели коричневое пальто под замшу, бежевая болонья, темный териленовый плащ. В карманах пальто и болоньи не было ничего, кроме разменной монеты и старых автобусных билетов, зато в плаще — газета «Черноморская здравница» за 13 октября и авиабилет на рейс Адлер — Ленинград за то же число.
На верхней полке шкафа коричневая шапка-ушанка, внизу несколько пар ботинок и два красивых немецких чемодана на молниях — в них курортные вещи, белье, туалетные принадлежности. Похоже, хозяин после приезда чемоданы не открывал. В углу одного из них обнаружил пакет, завернутый в плотную бумагу черного цвета, через которую явственно прощупываются бобины с фотопленкой.
В светлой жилой комнате особенно заметна пыль, которой хватало и в прихожей. Интерьер здесь самый обычный: полированный мебельный гарнитур, на полу ворсистый ковер, на стене эстамп с львиным мостиком и гипсовая маска Будды. В комбинированном шкафу полный набор музыкальной техники: магнитофон, проигрыватель, приемник, а также посуда, книги, несколько толстых фотоальбомов. На журнальном столике стоят пустая бутылка киндзмараули и рюмка со следами губной помады. В телефонной тумбочке — алфавитка с телефонами, старые газеты, письма, платежные квитанции.
Переоборудованная в фотолабораторию темная комнатка, примыкающая к основной (многие называют ее «тещиной»), пуста, как и просторная кухня, где холодильник отключен и вся посуда убрана в буфет.
Я составляю протокол осмотра квартиры. В конце его указываю на изъятие вещей, интересующих следствие: бутылки киндзмараули, рюмки, алфавитки, газеты «Черноморская здравница», авиабилета, фотоальбомов, пленок, писем и документов. Квартиру запираю и опечатываю.
Если подходить формально, мне осталось сделать совсем немного. Завтра в морге любому из родственников, сослуживцев или соседей предъявить труп Игнатьева, составить акт опознания — и мои обязанности по делу исчерпаны. Но есть в этом деле нечто, относящееся лично ко мне. Я не знаю, не могу сформулировать, что именно, но чувствую это совершенно отчетливо.
Когда мы вернулись, во всем здании никого, кроме дежурных, уже не было. Виталий пошел в фотолабораторию проявлять пленки. Я разложил на своем столе документы и альбом и не торопясь стал их разглядывать. Фотографии довольно полно передают жизнь Игнатьева: маленький, наголо стриженный мальчик с кошельком в руках стоит на стуле, Игорь с деревенскими ребятами играет со щенком, школьные фотографии, снимки застольные, свадебные во Дворцах бракосочетания, Игорь за рулем «Победы», «Волги». Целый альбом девушек, среди них немало хорошеньких.
Алфавитка заведена давно, многие телефоны начинаются сочетаниями букв и цифр, давно замененных, С ходу не разберешься, что здесь существенно, а что нет. С кем снимал дачу рядом десять лет назад, случайно отдыхал вместе на юге, познакомился на прошлогодней свадьбе, а кто ближайший друг, родственник или убийца? Инга в алфавитку не вписана.
Большая груда переписки, но, как я ни гляжу, ничего интересного. Многочисленные письма, телеграммы, открытки рассказывают о чьем-то здоровье, болезнях, экзаменах, свадьбах, много поздравлений с праздниками, днями рождений и новосельем. Обычные письма, каких, согласно статистике, в год отправляется в нашей стране несколько миллиардов. Их не будут цитировать в исторических исследованиях, не будут ими спекулировать на международных аукционах. Разве что произойдет мировая катастрофа, и цивилизация будет внезапно погребена под пеплом. Тогда при раскопках энтузиасты будущих веков вдруг обнаружат, как мы обнаружили новгородские берестяные грамоты, такую вот кипу писем в старом деревенском колодце. И путем кропотливого сопоставления нескольких поздравительных открыток к Восьмому марта узнают еще об одном весеннем празднике в древние времена. А из писем о поездке в отпуск на юг вдруг обнаружатся у наших трудящихся большие оплачиваемые отпуска, а в стране развитая железнодорожная сеть. Кто знает, какие еще открытия ждут пытливых исследователей? Я же отложил всего одну новогоднюю открытку без подписи.
Со стороны я должен выглядеть фанатичным историком, ищущим бог весть что среди ночи в куче фотографий, писем, счетов, документов. Пожалуй, в этом есть резон, поскольку именно к истории у меня склонность с малых лет. Я всегда любил копаться в старых журналах, книгах, газетах. Память человека с годами тускнеет, и через какой-то промежуток ты всегда видишь новое даже в том времени, которое, казалось бы, знаешь хорошо, потому как жил в нем. Недавно показывали фильм о ветеранах спорта. Футболисты в длинных трусах боролись за победу в матчах, результаты которых все давно забыли. На их лицах были отчаяние, решимость, слезы — они были самоотверженны, мужественны, смелы, но сейчас почему-то казались смешными. Но поразили меня не они, а зрители. Сумрачные мужчины в военной форме или одинаковых прорезиненных плащах и немногие женщины в длинных пальто с накладными плечами отрешенно смотрели на поле — болели за тех же футболистов, что и перед войной. Так они пытались вернуться к тем временам и не могли. А мы, ребята, пережившие войну, блокаду, эвакуацию, занимали маленькую песчаную горку на уютном стадионе «Динамо» (стадион имени Ленина сгорел, а Кировского еще не было) и восхищенно следили за своими героями — Федотовым, Бобровым, Пекой Дементьевым — и были счастливы. Над трибунами стоял густой махорочный дым,