Пожарова, казалось, только и ждала этой возможности высказаться. Малов не спешил записывать ее показания в протокол. Он внимательно слушал, делая пометки на чистом листе бумаги, чтобы потом занести в протокол главное из лавины обрушившихся на него эмоций, заверений, возмущений людской несправедливостью. Время от времени приходилось направлять рассказ в нужное русло.
Из рассказа Пожаровой, как и ожидал следователь, складывалась картина вполне благополучной в ее понимании семьи. Еще будучи студенткой, Мария Алексеевна вышла замуж за подающего надежды инженера. Вскоре родился и Павлик. Пришлось оставить институт. Думалось — временно, но семейные заботы затянули, и мечты о дипломе становились все туманнее. «Высшее неоконченное» — тоже звучит неплохо, решили на семейном совете, тем более что о работе тоже вопрос как-то не поднимался: муж зарабатывал достаточно.
Слушая свидетельские показания, Малов одновременно делал свои выводы: благополучие Пожаровы, как и многие другие, побывавшие в этом кабинете, видели прежде всего в материальной обеспеченности, служебном положении, жилищных условиях. Вот переехали они из коммунальной квартиры в трехкомнатную кооперативную, а как это отразилось на сыне? Следователя уже давно беспокоила парадоксальная мысль: чем лучше становится жизнь в иных семьях, тем хуже дети.
Невольно вспоминалось собственное детство, прошедшее в большой коммунальной квартире. В ней было сорок три человека. Одиннадцать детей примерно одного возраста. Малыши раскатывали по большому коридору на трехколесном велосипеде, играли в жмурки, в прятки. Те, кто постарше, устраивали под руководством его мамы по праздникам вечера художественной самодеятельности, на которые собирались почти все жильцы квартиры. Сколько было волнений при подготовке, сколько радости при щедрых аплодисментах. Каждую субботу, когда мама возвращалась с работы, к ней тянулась детвора с дневниками и тетрадками. На основании этих «документов» мама проставляла ребятам оценки за неделю и от себя ставила плюсы и минусы за поведение в квартире и помощь взрослым. Надо было видеть, как радовались дети, получившие плюсики и ни одной тройки. Некоторые, правда, выходили со слезами, но никто не обижался: что заслужил, то и получай. Не имеющие троек (не говоря уже о двойках) и минусов, получали право смотреть телевизионные передачи для детей, — родители Малова первыми в квартире приобрели телевизор. Потом и у других стали появляться такие же телевизоры, а может быть, и лучшие, но все продолжали тянуться к тете Любе. Радость от просмотренной передачи в ее комнате была двойной.
И ребята все выросли, никто не был на учете в детской комнате милиции, да и с самой милицией знакомились только при получении паспортов. Так что же он, следователь Малов, ратует за возврат в коммунальные квартиры? Конечно, нет. Но нужно, чтобы кто-то с такой же любовью и ответственностью заменил ребятам, одиноко живущим в отдельных квартирах, тетю Любу. Это могут быть и воспитатели при ЖЭК, пенсионеры, комсомольцы, кто угодно, но организовывать коллективы ребят необходимо. Особенно если учесть, что в каждом доме, каждом микрорайоне имеются так называемые неблагополучные семьи.
И опять мысль Малова натолкнулась на препятствие. А что такое сегодня неблагополучная семья? Ведь за последние годы это понятие изменилось и качественно. Если раньше им охватывались материальные трудности, скандалы, учиняемые пьяным отцом (реже матерью), разводы, матери-одиночки, плохие жилищные условия, недостаточная грамотность родителей, то сейчас таких семей становится все меньше и меньше. Все они наперечет. К ним приковано внимание инспекций милиции по делам несовершеннолетних, школ, ЖЭКов. Эти семьи на виду, они скованы вниманием общественности. В случае необходимости родителей могут лишить родительских прав, дать их детям полноценное государственное воспитание.
Хуже поддаются учету, а следовательно, государственному и общественному воздействию такие по внешнему виду благополучные семьи, как, например, той же Пожаровой.
— Простите, пожалуйста, ваш сын сам захотел учиться в английской школе, — неожиданно прервал многословие свидетельницы Малов, — или это было ваше желание?
— А что вы видите в этом плохого? — На следователя уставились искренне удивленные глаза.
— Абсолютно ничего. Даже понимаю, что при поступлении в школу выбор делали вы, а не он. И хотели, естественно, не отстать от моды.
— Не понимаю.
— Ну, как некоторые покупают книги с красивыми корешками, чтобы украсить интерьер комнаты.
Лицо Пожаровой вспыхнуло от теперь, пожалуй, неподдельного возмущения.
— Да это я так, к слову, — смягчил Малов. — Меня больше интересует, почему ваш сын не окончил английскую школу, а буквально накануне выпуска, уже в десятом классе, устроился учеником на завод и продолжал учиться в школе рабочей молодежи.
— Потом… как… понимаете… — Потеря свидетельницей нужных слов для ответа точно указала Малову, что он нащупал больное место. — Понимаете, я вам уже говорила, что Павлик рос нервным, болезненным мальчиком, — издали стала подходить к ответу Пожарова. — Рассчитывать на хороший аттестат зрелости не приходилось, хотя мы приглашали к нему репетиторов. А теперь, вы ведь знаете, при поступлении в институт проводится конкурс аттестатов. Чтобы не рисковать, по совету директора школы мы его перевели. И не ошиблись. Вечернюю школу он кончил вполне прилично.
— Там легче?
— Нет, почему… но вы сами понимаете…
— Понимаю. Почему его призывают в армию?
И снова тень набежала на лицо свидетельницы.
— Он не выдержал вступительных экзаменов.
— Значит, перевод в школу рабочей молодежи не помог?
Пожарова только руками развела.
— Почему он вчера был пьяным?
— Не знаю. Но я думаю, Евгений Николаевич, что это преувеличено. Знаете, как в милиции умеют. — Она смутилась… и тут же постаралась перевести разговор в нужное русло: — Он вчера выпил одну-единственную рюмку водки и пошел гулять.
— А по какому поводу?
— Ну как же! Семья у нас непьющая, а тут муж сам принес бутылку водки. Выпили за будущую службу Павлика в рядах Советской Армии.
Это было произнесено с оттенком гордости за сына, защитника Родины… Хотя Малов отчетливо представлял себе, как эта же Мария Алексеевна обегала всевозможные учреждения, трясла медицинскими справками, уговаривала, упрашивала. В результате пришлось смириться с неизбежностью, а сейчас все преподносится чуть ли не как подвиг.
— Согласно справке фельдшера, — Малов пододвинул к себе дело, полистал документы и остановился на акте медвытрезвителя, — ваш сын находился в сильной степени опьянения.
— Ну что такое в наше время фельдшер, Евгений Николаевич, — приподняла плечи Пожарова. — Профессору и то не каждому доверяешь, если без рекомендации.
Эта выработанная, устоявшаяся с годами точка зрения как нельзя лучше раскрыла следователю среду, в которой рос и воспитывался Павел Пожаров. Скажи, что она мещанка, — разобидится, а главное, не поймет. В ее представлении мещанство — это герань на окошке, тряпичный абажур над обеденным столом, фикус в кадке, картины с плавающими лебедями на стене. Вот насчет канарейки —