4
Миронов вышел из управления, сел в машину, и она сразу двинулась с большой скоростью по направлению к Охте. Шли по «зеленой волне», на перекрестках включали сирену, предупреждая транспорт и пешеходов. «С музыкой едем…» — поморщился Миронов: он не любил эти поездки с шумовыми эффектами, но сейчас времени было в обрез и всякое промедление грозило срывом операции.
Слушая по рации доклады оперативных работников, Миронов мысленно видел центральную аллею Большеохтинского кладбища, по которой сейчас двигались Сокольский и его дружки. Охту Миронов прекрасно изучил еще в то время, когда ему пришлось заниматься три года тому назад делом Петрова, который обвинялся в ограблении сберегательной кассы. Так что сейчас, пока машина приближалась к Охте, Миронов уже твердо знал, как будет поступать при любых изменениях ситуации.
Осокин передал по радио, что троица преступников подошла к развалке и остановилась у мостика — Мдовина тоже остановилась поодаль, прикрывала их сзади. Посовещавшись некоторое время, они перешли через мостик.
— Двинулись по дорожке, которая ведет к мебельному комбинату! — доложил Осокин.
— Отлично! — откликнулся на сообщение Миронов. — Место что надо! Тут мы их и возьмем!
Он знал это место: узкая тропинка вела в своеобразный коридор: с одной стороны высокий, в два человеческих роста, глухой забор склада, а с другой — многоэтажный корпус комбината. Настоящая западня.
Миронов нажал кнопку рации и приказал:
— Слушайте все! Осокин и Лисицын! Будем брать Сокольского и его компанию напротив ворот комбината. Вы меня поняли?
— Поняли, — ответили старшие оперативных групп.
Миронов приказал направить трех оперативников к воротам комбината и укрыться там. Затем передал Осокину:
— Усильте группу преследования! Возьмите двоих сотрудников из группы резерва, обязательно в форменной одежде. Поджимайте Сокольского — всю эту компанию надо загнать в мешок! Понял?
— Понял! Все будет сделано!
Машина с Мироновым и его спутниками остановилась в дальнем конце этого своеобразного коридора. Все сидели молча, лишь раздавались в рации голоса оперативников и характерный треск и шум радиопомех. Но вот в конце коридора, у забора склада, показались трое парней. Когда они прошли десятка два шагов, Миронов вышел из машины — это послужило сигналом для оперативников.
Сокольский и его спутники почувствовали ловушку, хотели повернуть назад, но отход им преградила уже группа Осокина, впереди шли милиционеры. Троица заметалась в узком коридоре, кинулись к воротам комбината. Миронов ускорил шаги навстречу им, рядом с Мироновым шли еще три сотрудника милиции. Теперь все зависело от быстроты их действий. Миронов не исключал, что Боб и Колька Черный могут заподозрить Сокольского и Мдовину в предательстве и расправиться с ними, — этого допустить нельзя. Но брать их надо так, чтобы все ж Боб и Колька Черный не были уверены в действиях своих сообщников. И потому Мдовина, двигавшаяся позади, уже была задержана милиционерами.
Как только группа Сокольского поравнялась с воротами комбината, Миронов подал свисток и крикнул:
— Ни с места! Милиция.
Сокольский рванул в проезд, но сразу же был остановлен оперативниками. Боб и Колька Черный на какое-то мгновение растерялись. Но тут же, как по команде, прижались спинами к забору и оба выхватили ножи. Лицо высокого парня в черном — это и был Боб — злобно ощерилось:
— Ну, кто первый? Подходи!
— А вот это уже ни к чему! — спокойно произнес Миронов. — Сопротивление бесполезно, тут и ежу понятно… Сдавайтесь!
В это время оперативники с двух сторон кинулись к парням, и они в мгновение ока были схвачены.
Через час Миронов позвонил начальнику управления:
— Павел Иванович, докладывает Миронов. Операция проведена успешно.
— Поздравляю. Как преступники держатся?
— Сознались, товарищ полковник. Тут они и не пытались выкручиваться, дружно указали, что наводчицей у них была Ирина Мдовина, официантка из кафе «Уютный уголок».
— Давненько у нас в Ленинграде не было такого — наводчица и серия ограблений! Ну а Корнева кто из них ножом ударил?
— Все дружно отказываются. Но экспертиза уже сообщила результаты: отпечатки пальцев на рукоятке ножа принадлежат Бобу.
— Ясно, — сказал начальник и тут же спросил: — А Корнев как? Какое состояние? Ты интересовался?
— Интересовался четверть часа тому назад. Состояние удовлетворительное. Ему квартира нужна.
— Что-что? — удивился начальник.
— Он жениться собирается этой осенью, товарищ полковник. А живет в общежитии. Степанов, начальник треста, в котором он работает, обещал давно дать, но думаю, что следовало бы зам, как депутату райсовета, напомнить Степанову об этом обещании…
— Слушай, Миронов, ты, оказывается, не только следователь, но еще и сваха!
— Да ведь парень хороший, Павел Иванович!
— Ладно, поговорю. Завтра явитесь ко мне, товарищ Миронов, с рапортом о проведенной операции. До свиданья!
— До свиданья, товарищ полковник!
Миронов положил телефонную трубку, взглянул на часы: подходили к концу вторые сутки с того момента, когда на Корнева было совершено нападение…
Владимир Дружинин
ИГРОК
Повесть
Чаушев скорчил гримасу отвращения и положил на язык таблетку. Без медицины, видно, не обойтись.
В катере, на ветру, ему было легче. Морской воздух, по-осеннему терпкий, делал свое дело — выгонял проклятую мигрень. Но едва Чаушев поднялся на «Тасманию», как голова разболелась еще пуще. Чем у них так пахло? Лаком, составами для чистки полов, меди, лестниц, одетых в цветную синтетику. Кажется, даже кухней. Запахи застоялись, загустели. И что-то еще стесняло дыхание.
Голова буквально раскалывалась. Иначе он, наверно, раньше спросил бы себя, почему в этом плавучем отеле, созданном для отдыха, для развлечений, так мало веселых лиц.
Пакконен, капитан «Тасмании», — мужик сдержанный. Не сразу выложил новость. Подвинул Чаушеву кресло, некоторое время рылся в бумагах. И только после этого сообщил:
— Одного человека у нас нет.
Чаушев слушал капитана, а это тяжелое, окончательное, безысходное «нет» словно повторялось, висело в сладком воздухе табачного дыма. И подполковнику слышался удар об воду, мягкий удар человеческого тела, всплеск, потерявшийся в гуле судовых двигателей…
Потом Чаушев вымеривал отяжелевшими шагами коридоры лайнера — привычный, давно разгаданный лабиринт. Послушно открывались двери кают. Вещей в поле зрения — на постелях, на столиках — было много. Похоже, пассажиры всё поспешили разложить на виду. Нам, мол, скрывать нечего.
Паспорта, уснащенные штампами виз, взгляды чаще озабоченные, выжидающие, реже — безразличные. Иногда, подняв глаза на пассажира, Чаушев встречал немой вопрос, словно он, пограничник, в состоянии что-то объяснить.
Каждый шаг мучительно отдавался в висках. Но то, что он узнал от капитана, не разрешало поблажек. Хотелось побывать везде, увидеть как можно больше людей.
Следовало еще тогда принять лекарство. Не разорилась бы судовая аптека! Что же мешало Чаушеву? Одно из правил, усвоенных