Мисс Чекерс подняла тревогу. Спустили шлюпку. Потом Пакконен распорядился опечатать каюту.
— Когда же именно? — спрашивает Чаушев.
Капитан, разумеется, помнит.
— Двадцать три часа тридцать минут, — говорит он и, сокрушенно вздыхает: — Да, следовало раньше…
Значит, без малого через час после сигнала «Человек за бортом!». Кто угодно мог за это время войти в каюту.
Эремит, то есть отшельник… Понятно, если у Игрока тут, на судне, имеется помощник, то на людях они не встречались. Вернее всего, вообще не встречались. Обменивались какими-нибудь знаками, что ли… Напарник и сейчас обитает в одной из кают. Наблюдает за происходящим, ходит за тобой по пятам…
— Важно выяснить, — говорит Чаушев, — с кем Паскуа общался. Да, отшельник, но все-таки…
— Я понимаю, — кивает Пакконен.
Он очень переживает. Неприятное, очень неприятное событие. Пятно на репутации «Тасмании».
* * *
Голове как будто легче. Таблетки анальгина подействовали или, чем черт не шутит, ожидание начальства?
Упрекать Костин не станет. Строго говоря, нет у него оснований. Но большие спокойные глаза полковника за толстыми, увеличивающими стеклами очков наверняка выразят сожаление.
Мало данных, очень мало…
Основные факты начальнику известны. Он не может не приехать, раз такой случай.
Чаушев ждет его, ждет в своем кабинете, в здании контрольно-пропускного пункта. За окном чаща белых мачт, но они не рождают сегодня мысли о вылазке за город, о березняке, где Чаушев так любит по воскресеньям собирать грибы.
«Тасмания» стоит далеко, желтый поясок на ее трубе едва виднеется за пакгаузами, но она словно заглядывает сюда, к Чаушеву, зовет к себе.
А Костин едет долго. Все вокруг несносно медлят сегодня. Изволь терять время!
На диване, на креслах лежат вещи Игрока. Все, что изъято из каюты номер семнадцать, доставлено на КПП для тщательного изучения. Чемодан с предметами туалета, пачка журналов и газет, одежда. Пиджак, замшевая курточка, пропотевшая под мышками. Два галстука ярких расцветок.
Дежурный офицер принес карту. Чтобы очистить для нее место, Чаушев снял со стола, переложил на подоконник папки, перекидной календарь на деревянной дощечке, пудовую стеклянную чернильницу с медной крышкой. Чернильница — наследство предшественника. Она давно пустая — Чаушев не нуждается в ней, но расстаться почему-то не может.
Ну наконец-то! Чаушев после доклада чуть ли не подтолкнул Костина к карте.
— Здесь, товарищ полковник.
Пальцем показал черный крестик — где Игрок бросился в море. Костин нагнулся, потом глянул на журнальную обложку, протянул руку, будто хотел погладить овчарку, натянувшую поводок.
И, круто обернувшись к Чаушеву:
— Почему же с «Тасмании», а?
Чаушев молчит. Что можно ответить? Да, многолюдный лайнер — не самая удобная стартовая площадка для лазутчика. Торговые суда, без пассажиров, используются чаще.
— Сколько там людей?
— Четыреста восемнадцать. С командой.
— И одна свидетельница?!
— Почти все легли спать, товарищ полковник. Прибытие к нам — рано утром. Много же туристов…
Костин шагнул к окну, задумался, глядя на крыши складов, на журавлиные шеи кранов, на клочок воды в тисках бортов, бетонных причалов. Зябко поежился:
— Холодно у вас.
Чаушев собрался сказать, что старое, сырое здание не прогрелось за лето, но ему почудилось, что начальника огорчает не только холод.
— Все крайне смутно, — сказал Чаушев.
— Судовая роль ничего не подсказывает?
— Нет.
Сейчас он потребует документацию, касающуюся «Тасмании». И застрянет тут.
В юности Костин мечтал стать историком. Его память жадно вбирала даты, события. Война перечеркнула намеченный путь. Теперь Костин держит в своем мозгу сотни названий судов, усвоил назубок составы экипажей, помнит, кто и когда проштрафился, кому запрещен выход на берег — за контрабанду, за драку или иное непотребство. Донесений требует обстоятельных, читает медленно, дотошно, постоянно жаждет уточнений.
— Задерживать вас не буду, — слышит Чаушев с облегчением. — Кто сейчас на судне?
— Лейтенант Мячин.
Костин кивает:
— Способный следопыт.
Он не уходит, однако. Роется в чемодане Игрока. Иногда минуту-две держит какую-нибудь вещицу, точно взвешивает. Не спеша задает вопросы. Как будто времени бог знает сколько…
Проклятая головная боль, настигшая так некстати! Чаушеву кажется, это она виновата. Он был бы внимательнее утром, на судне. Первое соприкосновение с обстановкой особенно ценно. Ну что интересного усмотрел Костин у галстуках Игрока? В конечном итоге не вещи, а люди наведут на след.
На вопросы полковника Чаушев отвечает коротко, сухо, торопит его, чтобы вернуться на «Тасманию», наверстать упущенное.
— Какое мнение у публики? Жалеют его?
— Да. Считают — самоубийство.
— Пускай считают.
Костин подносит на свет, к окну, самый броский из галстуков — красные полосы вперемежку с зелеными, коричневыми.
— Расцветка, Михаил Николаевич, а? К чему? Заметный субъект, чересчур заметный.
— Так точно, — отозвался Чаушев.
— Михаил Николаевич, — сказал Костин с укором, — давайте подумаем вместе.
Натянутость прошла, беседа вдруг избавилась от словесной рутины, потекла свободно.
— Все загорают, а он лупит клюшкой на жаре… Клюшка — так ведь это именуется? Какая-то чрезмерность в поведении, а? И вместе с тем жалкая фигура, верно?
— Кто-то был с ним, старше, опытнее, — сказал Чаушев решительно.
Что осталось после встречи с Костиным? Нет, никаких открытий они не сделали, не могли сделать. Некоторые предположения обрели опору, стали почти уверенностью. По всему судя, у Игрока есть сообщник. Один или несколько… Карманы Игрока, ящики стола в его каюте недаром такие пустые. И дело не только в этом. Трудно поверить, что игрок в хоккей — шумный и робкий, вычурный и замкнутый — мог действовать в одиночку.
Играл-то он как будто поневоле… Убивал время? Успокаивал нервы?
Но неужели не было партнеров? Ни одного?
* * *
— Болтают тут… Это ерунда или нет… Он влюбился в нашу горничную.
Пакконен смущен до крайности. Ведь сплетня в его каюту не допускается.
— Влюбился? — улыбается Чаушев. — Нет, почему же ерунда? Любовь — штука серьезная.
Ох Пакконен! Ты же прекрасно понимаешь, я ничего не могу сделать без тебя. Территория тут иностранная. Я ни на шаг не могу продвинуться без твоего содействия. Выкладывай все, любые слухи. Мы разберемся, что за любовь у разведчика, выполняющего задание. Во-первых, кто она, его избранница?
— Дейрдра, — выговорил капитан. — Дейрдра, наша горничная. Она сравнительно новичок — всего год как плавает на «Тасмании». Родилась на острове Майорка, в курортном городе. Отец — ирландец, мать — испанка. Возраст — двадцать восемь лет. Горничная в первом классе, добросовестная. Серьезных жалоб не поступало.
Все это Пакконен сообщает без запинки, словно читает анкету.
— Где она работала раньше?
— На другом судне. Английской фирмы. Вы хотите поговорить, да?
— Если можно…
Пакконен снимает трубку, вызывает помощника. Да, Дейрдра как раз свободна. Ее вахта только что кончилась.
— Через пять минут, — слышит Чаушев.
Стук в дверь был мягкий, боязливый. А вошла как будто не та,